Читаем Еретик онлайн бесплатно

— За предательское убийство товарища по отряду…

Симон бросил в сторону возбужденной толпы короткий взгляд и заспешил мимо. Он знал, что вот-вот произойдет, и втягиваться в это кошмарное публичное развлечение — даже мыслями — не хотел.

— … приговаривается к рассечению.

Толпа взволнованно загудела. Такое зрелище выпадало нечасто.

— Братцы… нет! Не надо! Я не убивал!

Симон стиснул зубы. Приговоренного солдата вели навстречу ему, и он просто не мог не видеть, как извивается, приседает и позорно упирается голыми пятками в раскаленный песок повисший на руках потного конвоя преступник.

— Братцы! Я невиновен!

А потом солдат увидел эту квадратную площадку с полным негашеной извести глиняным баком посредине, и ноги отказали.

— Господи… только не это…

Симон глянул на солнце; до начала четвертого Ойкуменического Кархедонского [1]Собора оставалось от силы полчаса, и он едва успевал.

— Я не делал этого… — всхлипнул за спиной преступник, — я не хочу. Вы не можете. Я не исповедался!

«Не исповедался?»

Симон машинально обернулся, но тут же понял, что его это ни в малой степени не касается, — у любого судьи всегда есть свой, специально приданный для таких случаев священник. А солдата уже растягивали за руки и ноги — в двух шагах от кошмарного глиняного бака.

— На две ладони повыше поднимите, — сухо распорядился палач, и конвойные тут же приподняли бывшего боевого товарища над землей — в точности на две ладони.

«А как же исповедь?!»

Палач дважды крутанул над головой тяжелым двуручным мечом эфиопской работы…

— Стойте! — заорал Симон.

Свистнуло, и толпа охнула и отшатнулась, а конвойные тут же подхватили казненного под руки и поставили в бак.

По спине Симона прошел озноб, и он, яростно расшвыривая попадающихся на пути зевак, рванулся к месту казни.

— Живет… смотрите! Он живет… — восторженно загудела толпа.

Казненный торчал из бака по грудь, его вцепившиеся в глиняные края пальцы пожелтели, голова тряслась, а глаза бессмысленно обшаривали залитую солнцем площадку… пока не уперлись во вторую половину тела — от пупка и ниже. Она лежала там же, где упала, в двух шагах от бака, и тоже подрагивала.

— Ух, ты! — взорвалась толпа десятками голосов. — Он увидел! А долго еще он будет жить?!

Симон прорвался на площадку и окинул казненного оценивающим взглядом. Негашеная известь намертво заклеивала сосуды, не позволяя истечь кровью. А поскольку солдат был довольно крепок телом, он вполне мог протянуть до четверти часа.

— Четверть часа проживет, — известил палач, — можете спрашивать его, о чем хотите.

«Успеет!» — решил Симон.

— Что ты чувствуешь? — выскочил из толпы мелкий шустрый старичок, но Симон ухватил его за плечо, отбросил назад и, стараясь поймать взгляд умирающего, присел напротив.

— М-мне… больно… — выдохнул солдат.

— Я могу тебя исповедать, — внятно проговорил Симон, — ты еще успеешь.

— Как именно больно? — возбужденно придвинулась к баку толпа, — на что это похоже?

Симон схватил солдата за перепачканные известью плечи и поймал-таки безостановочно бегающий взгляд.

— Ты хочешь облегчить душу?

Отсюда, из окон зала канцелярии было видно все: и как солдатика сунули в бак, и как монах-исповедник приник своей щекой к щеке преступника, — чтобы лучше слышать последнее покаяние.

Византийский император Ираклий удивленно хмыкнул и повернулся к Пирру.

— Смотри-ка, получилось.

— Еще бы, — самодовольно улыбнулся Патриарх. — Я в этом деле каждую мелочь продумал. Сам. Лично.

Ираклий кивнул и снова повернулся к окну.

— Думаешь, он обо всем покается? Все-таки, ветеран… и на допросе ни слова не выбили.

Стоящий за императорской спиной Патриарх язвительно хохотнул.

— Рассеченному пополам — не до секретов. Уж, поверь мне, Ираклий. Не пройдет и получаса, и ты будешь знать об этой монашке все. Кстати, а зачем она тебе?

Ираклий усмехнулся.

— Будешь принимать мое последнее покаяние, узнаешь.

Патриарх обиженно засопел, а Ираклий оперся рукой о расписанный охряными бутонами откос окна и прищурился.

— Кстати, а зачем ты исповедником амхарца [2]послал? Что нельзя было из наших надежного человека подыскать?

— Какого амхарца? — не понял Патриарх, подошел ближе и выглянул из-за императорского плеча. — Что?!!

Характерный амхарский профиль приникшего к солдату исповедника был виден даже отсюда.

Симона принялись толкать и дергать почти сразу.

— Эй, монах! У него было время исповедаться до суда!

— Теперь наш черед!

Горожане прекрасно понимали, что чужак с грубым амхарским профилем отнимает у них самое драгоценное — время.

— Мы в своем праве!

Но Симон лишь упрямо отмахивался, а солдату становилось все хуже и хуже — на глазах.

— И еще… я отнял… свободу… у монашки, — с трудом удерживая голову вертикально, через раз выдыхал он.

— Эй, амхара! — зло толкнули Симона в спину. — Это я должен его исповедовать!

— Я понял, — внятно сказал Симон обоим — и солдату, и тому, что был за спиной. — Что еще?

— Да, уйди же, тебе сказали! — свирепо вцепились в его рясу сзади, и Симон двинул назад локтем и, судя по хрусту, попал в нос.

— Все… — выдавил солдат.

Симона снова толкнули, затем вцепились в капюшон, однако он так и продолжал, внятно, по слову проговаривать формулу отпущения и, лишь закончив, поднялся и развернулся к толпе лицом.

— Варвар? — отшатнулись передние, а зажимающий окровавленное лицо растопыренными пальцами монах изумленно моргнул.

— Он варвар… — залопотала толпа, — он варвар…

Теперь даже те, что стояли позади всех, могли разглядеть, что этот высокий, широкоплечий монах, вопреки церковному обычаю, брит наголо, а крупный череп его целиком покрыт черными и красными узорами — точь-в-точь, как у людоедов.

— С-святой отец… — болезненно скрипнуло сзади.

— Да, — мгновенно развернулся Симон.

Подбородок солдата трясся.

— Я… хочу… вернуть ей… свободу…

Симон насторожился. Он уже чуял подвох.

— П-помоги… н-написать…

Симон замер. Двадцать восемь лет он шел по жизни так осторожно, как мог, оказывал услуги исключительно за деньги и категорически уклонялся от какой-либо помощи ближнему, — исповедь не в счет.

— П-прошу…

«Напишу и отдам судейским», — решил Симон и сорвал заплечный мешок, — времени у солдата оставалось в обрез.

Толпа недовольно заворчала, но Симон уже строчил на желтой папирусной четвертушке стандартную формулу вольной грамоты.

— Имя?

— Еле-на… — с неожиданной нежностью произнес умирающий.

Симон поджал губы. Это имя и для него значило много. Очень много.

Ираклий повернулся к Патриарху, и тот невольно подался назад: в таком состоянии императора боялись все.

— И как я узнаю, что он сказал?

Пирр не без труда выдержал многообещающий императорский взгляд.

— Я все сделаю, Ираклий. Я обещаю…

— Это — ам-ха-рец, — по слогам процедил император, — варвар. Еретик из еретиков! Ты для него — никто!

Патриарх густо покраснел и насупился.

— Он все мне расскажет, — не разжимая губ, процедил он. — Если хочешь, прямо при тебе.

Ираклий на секунду ушел в себя, кинул взгляд на потолок, словно прикидывая, появятся ли там брызги крови после этого, Бог весть, какого по счету дознания, и досадливо цокнул языком.

— Тогда не мешкай…

Чтобы подписать вольную, Симону пришлось обхватить солдата за плечи; лишь тогда умирающий сумел оторвать руку от глиняного края казнилища и кое-как поставить побежавшую через весь лист роспись.

— Господин судья! — внезапно загомонила толпа, — скажите монаху, чтобы не мешал!

Симон бросил взгляд в сторону. Судья со свитой из двух конвойных уже выбирался на площадку перед баком.

— Эй, монах!

Симон аккуратно потянул подписанный листок, дождался, когда солдат снова вцепится трясущейся рукой в край глиняной горловины, и лишь тогда поднял голову.

— Ты мешаешь людям, святой отец, — опасливо покосившись на татуированную голову, проронил судья, — а они, если ты не знаешь, имеют право на публичное поругание.

Пострадавший монах стоял рядом, но претензий не высказывал.

— Пусть приступают. Теперь можно, — кивнул Симон и протянул подписанную четвертушку судье, — это его последняя воля. Отправьте имперской почтой, прошу вас…

Судья, услышав этот спокойный, все понимающий тон из уст варвара, растерялся, принял четвертушку, а толпа счастливо загомонила и, стремясь использовать оставшееся время с толком, обступила солдата со всех сторон.

— Теперь, наверное, каешься?!

— Да… — выдохнул солдат.

— А уже поздно! — злорадно отреагировала толпа. — Ты умираешь!

— Как собака!

— Теперь будешь гореть в Тофете [3]!

В солдата начали торопливо, наперегонки плевать, и Симон, утерев рукавом попавшие на лицо мелкие брызги, натянул капюшон и двинулся прочь. Он и так уже опаздывал.

Патриарх отдал распоряжение об аресте амхарца немедленно, однако Ираклий испытывал смутное беспокойство. Нет, умом он понимал, что раздавить можно кого угодно, вот только интуиция…

— Он все расскажет… — подал голос Патриарх, но император лишь отмахнулся.

Двадцать восемь лет он удерживал Византию в равновесии и в относительном послушании: греков, сирийцев, евреев, аравитян — всех. Да, бывали сложности: ни крупные землевладельцы, ни купцы останавливаться в своих притязаниях не умели, Церковь после объявления гениального Нестория [4]еретиком трещала по швам, а урожаи падали — год от года. И, тем не менее, предчувствия близкого конца не возникало. А потом случился этот мятеж.

Три сотни ветеранов, которым чиновники империи лишь по нелепой случайности не учли какие-то льготы, вышли на Кархедон, а по пути, раззадоренные предстоящим крупным разговором с экзархом [5], ну, и в надежде пополнить запасы вина, захватили маленький придорожный монастырь.

Ираклий сокрушенно покачал головой. Такого он даже не ожидал. Монастырь, несмотря на карликовые размеры, был способен выдержать сколь угодно долгую осаду, и святых отцов просто застали врасплох. Сам этот штурм был столь же нелеп, сколь и поход и уж тем более повод, — изначальная проблема решалась одним грамотно составленным письмом в канцелярию экзарха. Но что случилось, то случилось, и уже через сутки экзарх Кархедона и отец императора — Ираклий Старый узнал, что единственная монашка, ради которой этот монастырь и содержался, исчезла.

Понятно, что он тут же выслал навстречу ветеранам втрое превышающий их число отряд, и мятежники, сообразив, что ввязались в какое-то нешуточное дело, просто разбежались по своим поместьям. Экзарх обыскал все, но Елена исчезла. Вот тогда внутри Ираклия и поселилось это ощущение катастрофы — впервые за двадцать восемь лет.

Едва Симон выбрался за пределы площади, как его окликнули.

— Эй, амхара!

Симон заинтересованно хмыкнул и приостановился. Он понимал, что позвали именно его, однако вот уже двадцать восемь лет никто не окликал Симона помимо его на той воли. Его просто не замечали.

— Ты глухой, что ли?

«И что я сделал не так?»

Перед глазами встала желтая папирусная четвертушка, и Симон яростно хлопнул себя по лбу. Он уже понял, что натворил.

«Вот, как я мог так сглупить?!»

К нему подошли двое здоровенных монахов, бесцеремонно взяли под руки, но Симон даже не сопротивлялся. Двадцать восемь лет он оказывал такие услуги исключительно за деньги, и это смывало с него все. Потому что когда люди квиты, они остаются свободными — уж, друг от друга точно.

— И что на меня нашло?

Наивный, он искренне полагал, что, отдав казенную бумагу в казенные руки, мгновенно восстановит паритет с миром и снова станет для Господа одним из многих. И не учел одного — силы предсмертной солдатской надежды. Покойнику было плевать на мир, ему было плевать на всех, кроме него, и теперь Симон стоял перед очами Всевышнего, словно голый человек на площади.

— Иди-иди, — послышалось за дверями, и тревожно косящийся на Ираклия Патриарх приосанился и принял свой обычный, важный и достаточно грозный вид. Двойные двери широко распахнулись, и конвойные ввели монаха, — как все они, внешне смиренного, в рясе и с накинутым на голову капюшоном.

Император и Патриарх переглянулись.

— Ну-ка, покажись, — бодро потребовал Пирр, — давай-давай, чадо, смелее… Твой святейший Патриарх тебя не укусит.

Монах послушно стянул капюшон с головы, и в канцелярии воцарилась тишина. Этого татуированного варвара при дворе знали все.

Патриарх глотнул.

— Симон?..

— Да, Пирр, это я, — склонил татуированный череп монах и повернулся к Ираклию. — Мир тебе, император. Как отец?

— Болеет… — растерянно проронил Ираклий; он ожидал увидеть, кого угодно, но только не Симона.

— Каким ветром тебя… — опомнился Патриарх. — Что ты потерял в Кархедоне?

Монах сдержанно улыбнулся.

— Мне заплатили. Я пришел.

Ираклий сдержанно улыбнулся, а крупное лицо Патриарха покрылось бисеринками пота. Он уже понял, что Симона пригласили на Церковный Собор — в качестве консультанта.

— И на чьей ты теперь стороне? — дернул кадыком Пирр.

— Ираклий первым деньги предложил, — глянул в сторону императора Симон, — значит, на вашей.

«Ну, вот и все… — подумал Ираклий, — мой выигрыш обернулся проигрышем…»

Он очень рассчитывал на помощь Симона в диспутах святых отцов. Но теперь выходило так, что столь ценного консультанта придется убить, впрочем, как и любого, кто — вольно или невольно — прикоснулся к истории с пропавшей монашкой. Но главное, Ираклий совершенно точно знал: Симон тайны исповеди не нарушит, — даже если его рассечь пополам.

— Рад, что ты успел, Симон, — кивнул Ираклий и тут же повернулся к Пирру, — ну, что, ваше святейшество, пожалуй, не стоит отрывать нашего делегата от его священной миссии.

— Верно, — заторопился Патриарх, — иди, чадо, иди.

Монах заглянул ему в глаза, потом перевел взгляд на Ираклия и с тем же сдержанным достоинством склонил голову. Развернулся, чтобы выйти…

— Симон! — хрипло окликнул его Патриарх.

— Да? — полуобернулся тот.

— Кифа уже здесь. Поторопись… и да поможет тебе Бог!

Храм Пресвятой Девы Кархедонской был переполнен. Депутаты из Египта, Италии, Греции и Византии сидели вкруг на прохладном каменном полу, обмахивались исписанными папирусными листами, перекидывались шутками и ждали одного — прибытия Патриарха. Все знали, что Пирр собирается удостоить Собор своим присутствием.

Кифа внимательно оглядел запарившихся делегатов и кивнул секретарю.

— Давай-ка, помаленьку начинать.

Секретарь замялся, но возразить не посмел.

— Ну, что, братья, пока Его Святейшество не подошел, может, подискутируем?

Делегаты разочарованно загудели. Только что сытно отобедавшие, более всего они жаждали покоя и неторопливой, дружеской беседы.

— Разумное предложение, — поддержал секретаря Кифа. — И, кстати, если кто не помнит, первым стоит вопрос о праве первой ночи.

Делегаты оживились. За последние двадцать восемь лет Церкви стали существенно богаче, и все чаще приобретали земли — вместе с крестьянами и, само собой, наследовали господское право предсвадебного «прокалывания» девственниц.

— А что тут обсуждать? — громоподобно гоготнул с места могучий епископ Этрурии Софроний, — сей труд никому еще не повредил. И девушки довольны…

Делегаты вразнобой рассмеялись.

— И скольких ты, Софроний, за прошлый год осчастливил?

— Пятьдесят?

— Сто?

Епископ удовлетворенно улыбнулся в бороду.

— Сто двадцать восемь, братия… сто двадцать восемь.

— В аду ведь гореть будешь… — тоненьким голосом произнес рядом сидящий кастрат, епископ Римский Северин.