Читаем Эпиталама онлайн бесплатно

Берта была веселой девочкой, но любила порассуждать. Наблюдая, как мать, озабоченная, нервная, постоянно что-то перебирает в своих шкафах, она приходила к выводу, что люди бывают несчастными либо из-за собственной слабости, либо по небрежности.

Она вспоминала свою тетку Кристину, ее спокойные молодые глаза, энергичные манеры, красивые платья, и восхищалась ею, привлекательной пожилой особой, которая так правильно и так счастливо прожила свою жизнь. Однажды, когда Берта расплакалась, потому что ей хотелось поехать с Эммой в Фондбо, тетя посадила ее к себе на колени и сказала, подкрепляя свои слова решительным взглядом: «Все, больше не думай об этом; стоит тебе только захотеть, и ты больше не будешь думать об этом» — и вытерла ей глаза нежным, как пух, пахнущим вербеной платком. Позднее, вспоминая ту сцену, Берта решила развить такую же внутреннюю силу в самой себе, ибо считала это очень важным. Она заставляла себя выскакивать из-под одеяла в семь часов утра и заниматься игрой на пианино в стылой гостиной.

В тот год зима выдалась очень холодная. По четвергам приходила Мари-Луиза, и девочки оставались вдвоем в комнате Берты. На полдник они делали себе гренки, накалывая ломтики хлеба на вилку и держа их над обжигавшими пальцы углями. Ночь наступала рано. Мари-Луиза, свернувшись рядом с камином у ног своей подруги, смотрела на пламя; они любили этот полумрак, этот жар, этот уют, которые помогали им перенестись из невзрачного дома в мечту о собственном очаге, в ту будущую жизнь, о которой они, преисполненные уважения к своим мыслям и своему жизненному опыту, долго-долго говорили шепотом, серьезно, без шуток. Потом Берта зажигала свет, и степенные дамы снова превращались в детей.

Иногда Берта, малышки Дюкроке, Андре и Мари-Луиза Шоран собирались вместе в просторном доме Бонифасов. У Алисы и игрушек было много, и весь дом оказывался в их распоряжении. Андре предлагал поиграть в прятки и всякий раз уводил Ивонну Дюкроке в платяной шкаф, где они просиживали часами, прижавшись друг к другу; однако их никто не искал. Девочки, завладев превосходным набором кухонной посуды из настоящей меди, пытались варить на плитке карамель. Раскрасневшиеся от раздувания огня в наполненной дымом комнате, они обжигали себе языки, слишком рано пробуя расплавленный сахар, а когда добирались до донышка кастрюли, их уже немножко тошнило.

По случаю дня рождения Ивонны Дюкроке Берта упросила свою мать сшить ей новое платье из тонкого розового батиста, о котором она мечтала с давних пор.

— Оно очень красивое… Может быть, чуточку длинновато… но все равно не укорачивайте его, — говорила Берта, разглядывая себя в зеркале. — Вырез как раз такой, как надо… А черный бархат для пояса вы принесли?

Она говорила и одновременно поворачивалась, не отрывая глаз от зеркала, потом вдруг потянулась за гребнем, расчесала обрамлявшие лицо локоны, отбросила назад пышные волосы и собрала их в руке:

— Мне бы хотелось, чтобы в волосах была бархатная лента, красивый бант… Дайте-ка мне кончик пояса, я не помну его… Видите, так намного лучше, — сказала она, продолжая придерживать волосы на затылке. — Тогда у меня не такой детский вид… Лицо более открыто.

Тяжелым торопливым шагом вошла госпожа Дегуи и посмотрела на подол юбки.

— Правда же, прелестное платье? — спросила Берта. — А волосы я завяжу бантом такого же цвета, как пояс.

— Ты убрала локоны! — удивленно воскликнула госпожа Дегуи.

— Понимаешь, — поспешно сказала Берта, — эти локоны никак не сочетаются с платьем. И приходится тратить целый час, чтобы причесаться! Мари-Луиза их уже не носит…

Госпожа Дегуи, выглядевшая рассерженной, любовалась своей дочерью, которая казалась ей очаровательной, подросшей и как бы вдруг сразу ставшей девушкой благодаря немножко длинноватому, слегка приталенному платью; однако, подумав о том, что муж будет недоволен, и не приняв никакого решения, сказала:

— Мы обсудим это в субботу…

Когда Берта вернулась из Фондбо на машине Шоранов, господин Дегуи ужинал. Она поцеловала отца и скользнула к своему стулу; она была очень бледна, глаза ее сияли, а голова гудела от усталости. Господин Дегуи бросил внимательный взгляд на ее новое платье и заметил изменения в прическе. Молчаливый и удрученный, он продолжал мешать салат, сосредоточенно переворачивая листья, но щеки его внезапно залила краска.

Берта попыталась развеселить отца. Рассказала, как провела день в Фондбо; после спектакля там устроили танцы.

Госпожа Дегуи наблюдала за выражением лица мужа.

— У тебя красное лицо, — сказала она.

Берта знала, что это замечание раздражает отца. Она укоризненно посмотрела на мать и сказала веселым голосом, заставляя себя есть, чтобы доставить удовольствие отцу:

— Что-то вы, господин папа, не очень любезны сегодня! А мы как раз говорили о вашей красавице лошади. Господин Дюкроке видел вас около Эгюийского моста. Говорят, вы смотрелись совсем как юноша.

Господин Дегуи с доброй улыбкой взглянул на дочь.

— Ты слишком много куришь, — сказала госпожа Дегуи, которая, несмотря на выразительные взгляды Берты, продолжала наблюдать за мужем. — Врач же запретил тебе курить.

Она помолчала немного и добавила, пристально глядя на мужа и прижимая салфетку к своей мощной груди:

— Я уверена, что тебе вредно пить вино.

Ничто не могло поколебать терпения господина Дегуи, который продолжал молча есть, поставив на стол локоть и подперев голову ладонью.

Берта отправилась спать, не доев десерт.

Госпожа Дегуи подобрала лежавшие вокруг тарелки кусочки хлеба и потихоньку грызла их по сохранившейся с детства привычке.

— Что, Берта значит больше уже не носит локонов? — спросил господин Дегуи спокойным голосом.

Он встал из-за стола, светлые глаза его внезапно засверкали, и он вскричал, задыхаясь:

— Она ведь еще ребенок!.. А дети должны носить локоны! А ты вырядила ее девушкой! Я знаю, к чему это может привести!.. И я не хочу, чтобы моя дочь превратилась в Мари Брен!.. Я предпочту скорее, чтобы она осталась такой же глупой, как ее мать!

Он мерил комнату большими шагами, а госпожа Дегуи, закрыв все двери, следовала за ним, энергично жестикулируя и наугад осыпая его колкостями, хотя ее мелодичный голос терялся в общем шуме.

— А! Госпожа Брен! Ты считаешь ее красивой! — говорила она. — Перестанешь ты наконец? Прислуга все слышит. Это у тебя от табака такое раздражение.

А он, ослепленный гневом, продолжал:

— Ну и пусть слышат!.. Пусть все слушают!

Его теперь больше ничто не волновало, кроме собственного гнева. Он схватил графин, потом снова поставил его на буфет. Поворачиваясь, задел его и уронил на паркет. Остановился, взглянул на пятно, распространявшее сильный запах вина, вышел из столовой и отправился курить в кабинет.

Госпожа Дегуи позвала слугу, а сама перешла в салон, еще освещенный лучами заходящего солнца. Она села у открытого окна, натянула на пяльца вышивание и продолжила работу с выражением безмятежности, которое морщины словно прикрепили к ее лицу.

Давид вошел в темный от дыма и от сгущающихся сумерек кабинет.

— Вам, месье, завтра утром, в воскресенье, лошадь будет нужна?

Господин Дегуи понял, чего хочет слуга, и ответил очень тихо:

— Нет, Давид, я никуда не поеду.

Укладываясь спать, господин Дегуи уже забыл о причине своего раздражения; она растворилась в приступе гнева, оставившем по себе тягостное воспоминание.

Господин Дегуи вставал по утрам всегда в пять часов, но одевался медленно, ходил по ванной, и, когда Ортанс приносила госпоже Дегуи завтрак, он был еще в халате. В это воскресенье, глядя на голубое небо над утопающими в утренних тенях полями, он с сожалением подумал о несостоявшейся верховой прогулке.

Он взял свою тяжелую трость, которую часто носил в левой руке для тренировки мышц, и направился в сторону Нуазика.

Заметив за стеклянной дверью парикмахера Желино, он отвернулся.

Дабы избежать разговоров со знакомыми с детства людьми, господин Дегуи шел быстро, с видом погруженного в свои мысли человека. Даже еще и теперь, встречаясь с владельцем завода Шово, который преследовал его до шестнадцатилетнего возраста, выкрикивая на улице ему вслед: «Толстая тетка!», он всякий раз испытывал некоторое замешательство.

На Эгюийском мосту он замедлил шаг, окинув взглядом занятое зелеными и бурыми болотами пространство. Небольшие квадраты воды, рыбные садки и соляные бассейны поблескивали среди зарослей травы. Был тот час, когда река, набухшая от поднявшейся воды, разливается по окрестным полям. Казалось, что океан вдруг взял да и оставил на этой плоской, размокшей равнине свой еще совсем свежий след, сделав ее продолжением своего необъятного горизонта.

Андре вышел из коляски, чтобы помочь Берте сесть рядом с Мари-Луизой, потом озабоченно осмотрел упряжь.

Направляясь к Фондбо, они все больше удалялись от болот. Хлеб на полях был уже убран, и посреди них виднелись лишь один квадрат виноградника да несколько рядов кукурузы и топинамбура. Лошадь шагом взбиралась на последний холм. Андре обернулся к Берте:

— Вам там не слишком удобно. Наша коляска совсем никуда не годится. Говорят, здесь сейчас находится госпожа Брен.

Лошадь снова пошла рысью. Берта закинула руку за спинку сиденья, а другой дотронулась до своих волос и, пристально глядя на убегающую вдаль дорогу, подумала о Мари Брен. Она никогда не встречала госпожу Брен в Нуазике, но припоминала, как видела ее однажды на берегу моря в Медисе; она помнила эту странную красивую женщину, которую можно было видеть издали то на пляже, то в лесу, всегда вместе с долговязым Эснером.

Коляска тихо катилась в тени дубовой аллеи. Перед замком стояла группа женщин, и Берта сразу же узнала среди них силуэт Мари Брен.

Госпожа Шоран, опасливо озираясь, вышла из коляски.

— А Эмма что, не приехала?.. Какое миленькое у тебя, моя дорогая, платье, — сказала госпожа Дюкроке, целуя Берту.

И быстро добавила веселым, но повелительным голосом:

— Молодежь играет в теннис; ну-ка, малышки, давайте-ка надевайте свои сандалии.

В гостиной Фондбо под деревянными панелями и обоями чувствовались гнетущая тяжесть и холод каменных стен. Мари-Луиза искала свои сандалии возле лестницы, в просторном, выстланном плитками вестибюле. Берта подошла к окну и обратила внимание на молодого человека, который прогуливался в парке с господином Дюкроке.

Выйдя из замка, Берта бросила взгляд в сторону госпожи Брен. Она разговаривала с тем самым замеченным Бертой молодым человеком и посмотрела на Берту; почти сразу в ту же сторону повернул голову и молодой человек.

— Пошли быстрее, — тихо сказала Мари-Луиза.

— Красивые у вас здесь, мадемуазель, места, — сказал молодой человек, оказавшись вдруг рядом с Бертой. — Особенно я люблю такое освещение. Я думаю, такое особое сияние обязано своим происхождением соседству с морем. Вы только взгляните на эту воду, — сказал он, останавливаясь перед группой туй, покрытых сверкающими каплями влаги. — Словно солнечная пыль… Вы живете в Нуазике?

— Да, месье, я живу в Нуазике.

— Это очаровательный городок. Мы с отцом вот уже два года приезжаем туда на лето. Мы снимаем там виллу «Пикодри». Меня зовут Альбер Пакари… А сюда меня сегодня привела госпожа Брен… Давайте пройдем на теннисную площадку… Я здесь никого не знаю. Вы мне расскажете. Я предполагаю, что эти миниатюрные девушки с голубыми глазами — дочки госпожи Дюкроке. Одну из них зовут Лила.

— Это другие зовут ее Лила, — смеясь, сказала Берта. — А сама она называет себя Элизабет.

— Похоже, госпожа де Бригей была очень красива. Даже и сейчас она еще величава. Я немного поговорил с ее дочерью. У нее довольно изящный лоб, но такой акцент, что портит все впечатление… А вот у вас совершенно нет местного акцента.

— Вы находите? — сказала Берта, останавливаясь одновременно с Альбером, который смотрел на нее с улыбкой, и повернулась к нему лицом.

Удивляясь непринужденному тону и раскованности собеседника, которые поначалу показались ей дерзкими, она отвечала без робости, весело, очень мягким голосом, потому что с ней впервые разговаривали как со взрослой девушкой.

— Вы ездили в Медис? — спросил Альбер.

— А как вы узнали?

— О! У меня свой источник информации…

— Я вас умоляю! — сказала она, глядя ему в глаза и не переставая улыбаться. — Вы меня заинтриговали.

— Это моя тайна.

— Ну так откройте ее мне! — произнесла она капризно и нетерпеливо.

— Ну ладно! Вот… Все очень просто. Когда вы вышли из дома, госпожа Брен сказала мне: «Я видела эту симпатичную девчушку в Медисе». Но вообще-то… разве вы девчушка? — сказал он, внезапно останавливаясь. — У вас глаза совершенно взрослого человека… я хочу сказать, глаза, в которых видна живая мысль… а в то же время внешность ребенка, — сказал он медленно, посмотрев на ее волосы, потом на платье.

— Мне четырнадцать лет.

— А!.. Четырнадцать лет… Я бы дал больше.

— Вы знакомы с госпожой Брен? — спросила Берта.

— Я познакомился с ней в Париже у художника Бланше… А что? Это вас удивляет? — сказал он, наблюдая за ней. — Вы знакомы с Лазаром Эснером?

Она пожалела о своем опрометчивом вопросе о Мари Брен; смутившись, она заторопилась к теннисной площадке, где, не смея подойти, ее ждала Мари-Луиза.

Госпоже Дюкроке, хотя кричала она достаточно громко, никак не удавалось собрать молодежь на полдник. Альбер повернулся к Берте и сказал:

— Господин Дюкроке окружает меня всяческими знаками внимания. Предоставляет в мое распоряжение свой автомобиль. Хочет каждый день общаться со мной. Он буквально не покидает меня. Это становится обременительным. А вы часто приезжаете в Фондбо?

— Летом я приезжаю сюда почти каждый четверг, — ответила Берта.

— Я приеду в четверг, — сказал Альбер, улыбаясь.

— Я жду вас уже два часа… Я думал, сегодня вы уже не приедете, — тихо сказал Альбер, подходя к Берте, когда Мари-Луиза отошла за ракеткой. — Путь сюда не близкий; есть отчего расстроиться: проехать такое расстояние по жаре, чтобы оказаться в компании малышек Дюкроке… Я называю их малышками, а ведь по возрасту они даже старше вас, — сказал он, садясь на скамейку. — Но только вы, как мне кажется, понимаете все, что вам говорят: вы делаете такие поразительные замечания, а глаза… До каких лет человека можно считать ребенком? Детские игры — это как работа у взрослых. Стоит детям подумать, и у них готово свое суждение обо всем. Мари Брен рассказывала мне, что она влюбилась, когда ей было двенадцать лет. Я спросил ее, как она ощущала эту любовь. И она ответила: «Мне хотелось положить голову ему на плечо». Ее страсть не требовала слишком многого. Но при этом ее сердце уже было полно любовью.

— Госпожа Брен уехала? — спросила Берта.

— Да, она сейчас в Шотландии… Мне кажется, вы немножко похожи на Мари Брен.

— Она кузина сестер Дюкроке.

— Я знаю, но такое впечатление, что это вы ее кузина. Волосы у вас не такие светлые, но в глазах столько прелести… О! Это, можно сказать, удивительная женщина… У нее такая яркая жизнь! Начать с того, что она влюблена… а это, должен вам сказать, не часто встречается.