Читаем Его семья онлайн бесплатно

^{Нине было семнадцать лет, когда она выходила замуж. Тогда она знала лишь одну — светлую сторону жизни, а потому не задумывалась, как будет жить с Яковом. Видела только ласкового, покорного и милого черноволосого паренька с горячими, чуть раскосыми глазами и думала, как радостно стоять рядом с ним: несмело касаться рукой его руки, встречаться любящим взглядом — праздновать расцветшее чувство. И не думала, совсем не хотела думать, что за праздниками всегда приходят будни, без которых немыслима жизнь и из которых рождаются праздники.}

Сегодня Яков ушел на работу, едва начало светать. Сквозь сон Нина слышала, как он плескался в ванной, гремел тарелками, как поскрипывал паркет под его осторожными шагами. Проснулась с мыслью о том, что ей непременно нужно поговорить с ним: хотела попросить у Якова денег, чтобы купить креп-жоржет на платье чудесного светло-зеленого цвета. Он так понравился Нине, что она уже не могла себе представить, как можно обойтись без него.

Но Яков ушел так тихо, что Нина не заметила этого. Снова уснула крепким утренним сном, и ей приснилось платье из этого креп-жоржета: будто стоит она в нем перед зеркалом, такая ослепительно красивая, какой никогда не была, и кто-то настойчиво твердит ей об этом…

Разбудил ее резкий звонок. Нина быстро вскочила, накинула на себя халатик и, ступая по приятно холодящему полу, побежала открывать.

Пришел сын молочницы. Пока Нина переливала молоко, мальчик напомнил: мать просила уплатить долг.

— Скажи матери, что я на днях отдам, — невольно краснея, ответила Нина.

— Мама просила, чтоб сегодня. Сено для коровы покупать будем…

Нина задумалась. Она могла бы расплатиться за молоко, но не знала, сможет ли Яков достать ей денег на креп-жоржет. А занять у кого-либо не надеялась: она и так уж задолжала всем своим знакомым.

— Хорошо, я занесу сегодня, — наконец пообещала Нина.

Она готовила завтрак, одевала дочек, убирала комнату и думала о муже, который так изменился в последние годы. Думала о том, что с каждым месяцем он приносит домой денег все меньше, все чаще и чаще является пьяным, далеко за полночь, и старается пораньше уйти из дому — вот как сегодня. Он избегает ее, видимо чувствуя свою вину перед нею — и в том, что пьет, и что забросил семью, и что, наверно, уже нашел себе другую, а ее с детьми собирается покинуть…

Нина вспомнила о своем долге молочнице и решила пойти к мужу на работу.

Надела плохонькое платьице — хотела показать Якову, что ей не в чем выйти на люди, взяла с собой дочек. Шла злая и расстроенная, преисполненная жалостью к себе и к детям, горько обиженная на мужа.

Еще в коридоре редакции услыхала громкий смех Якова. Вот он что-то сказал, и Нина остановилась, потрясенная…

Дома Яков уже давно так не смеялся. Был всегда озабочен, угрюм, а когда ссорился с ней, отвечал резко, отрывисто, будто и слов для нее жалел.

Ему здесь весело! Он вовсе не думает о том, что ей не хватает денег, что она вынуждена экономить буквально на всем, только бы дотянуть до зарплаты. А хмурый, озабоченный вид, возмущение ее будто бы ничем не обоснованной ревностью, жалобы на сердце и головную боль — все это притворство, все это лишь для того, чтобы обмануть ее!..

Нина сжимает губы, решительно стучится в дверь.

— Войдите! — доносится до нее веселый голос мужа.

Яков сидит за столом, лицом к двери. При виде жены веселое настроение его сразу же улетучивается, взгляд становится настороженным. Он почему-то поднимается со стула, затем снова садится.

— Что тебе? — спрашивает он уже совершенно другим тоном.

Нина не отвечает. Держа за руки девочек, она ревнивым взглядом окидывает сидящую у стола молодую хорошенькую женщину. Все замечает Нина: и светлое платье, красиво облегающее фигуру посетительницы, и карие глаза, в которых еще искрится недавний смех, и лакированную туфельку на красивой ноге… Разглядывая эту женщину, Нина от души жалеет, что оделась сегодня кое-как. Ведь Яков, сравнивая сейчас эту женщину с ней, безусловно, делает невыгодные для нее, Нины, выводы.

— Я пришла к тебе за деньгами, — умышленно грубо говорит она. — Твоим детям нечего есть…

— Зачем ты это? — густо покраснев, спрашивает Яков. Он подымается, видимо собираясь выйти вместе с ней, но это совершенно не входит в Нинины планы.

— Ты все веселишься! — быстро заговорила она. — Где уж тут про семью думать!.. Пьешь, пропиваешь все, а жена твоя ходит голая и босая!

— Давай выйдем, Нина, — глухо проговорил Яков, сжимая кулаки так, что кожа на косточках побелела.

— Ты выгоняешь нас, да? Мы тебе уже не нужны? — В голосе Нины звучат слезы, но она изо всех сил сдерживает их, зная, что, расплакавшись, не сможет больше говорить. — Зачем же ты тогда женился на мне? Зачем?

Вся краска сбежала с лица Якова. Посетительница, ошеломленная и растерянная, что-то тихо говорит ему и направляется к двери, с опаской обходя Нину.

— Я сейчас принесу тебе денег! — наконец приходит в себя Яков. — Сейчас!.. Но знай!.. Знай!..

Он просто задыхается от злости. С яростью сметает со стола бумаги, выбегает из кабинета.

Нина бессильно опускается на стул. Она уже больше не сдерживает слез. По-детски всхлипывая, дрожит всем телом, а дочки прижимаются к ней, молчаливые и перепуганные, готовые вот-вот расплакаться.

Немного погодя вбегает Яков. Швыряет на стол деньги, резко поворачивается к ней:

— Ну, этого я тебе никогда не забуду!

…Нина возвращалась домой с неясным чувством только что совершенной ошибки. Перед глазами все еще стоял Яков, все еще звучали его последние слова, и она уже не рада была, что пошла в редакцию. Однако стоило ей вспомнить женщину, сидевшую у Якова, и особенно его смех — смех, которым он давно уже перестал смеяться в ее присутствии, — как в Нине с новой силой закипела обида. Ей уже казалось, что слова ее были недостаточно резкими — нужно было больнее уязвить его.

Так начался этот день.

Та «дамочка», как окрестила Нина посетительницу Якова, не выходила из головы. И чем больше думала Нина, тем больше укреплялась в своем подозрении, что здесь дело нечисто.

Она была убеждена, что Яков неприветливо встретил ее лишь потому, что хотел скрыть свое смущение, что та женщина специально для Якова надела красивое платье и эти туфли.

Вот почему он в последнее время так поздно приходит домой! Приходит всегда пьяный, избегает ее, грубо и нетерпеливо разговаривает с ней…

Нине трудно представить себе, что эта женщина — обычная посетительница редакции. Сейчас она совершенно забывает, что ревновала Якова чуть ли не ко всем женщинам, которых заставала у него в кабинете, даже к тем, которые здоровались с ним на улице, в театре, в кино. «Почему ко мне не приходят, почему со мной не здороваются незнакомые тебе мужчины?» — не раз упрекала она Якова, не желая считаться с тем, что он работал в учреждении, где бывает множество людей, а она сидела дома. Нина не могла поверить, что хорошенькая женщина может зайти к ее мужу по каким-либо служебным делам, а вовсе не для того, чтобы любезничать с ним.

А тут еще этот смех… Он так и звенел в ушах, давно забытый ею смех Якова…

Уже после обеда, прибирая в комнате, Нина неосторожным движением сбросила фотографию, висевшую над кроватью. Подняв ее, провела рукой по деревянной рамочке и опустилась на кушетку.

Совсем еще юная девушка и такой же юный паренек весело смотрели на нее с давней фотографии.

…Это был выходной день, вскоре после того, как Нина окончила среднюю школу. Они встретились на улице, и Яков, впервые увидев Нину в новом светло-зеленом платье, забыл обо всем на свете и смотрел на нее покорными, влюбленными глазами.

Боясь прикоснуться друг к другу, они медленно шли по тротуару мимо домов и деревьев, которые качались на своих тоненьких ножках, весело приветствуя их.

Как и всякий раз, когда Нина встречалась с Яковом, ей было легко и радостно. Будто кто-то подменял ее, делал красивее, умнее.

Яков тронул ее за локоть:

— Ниночка, давай сфотографируемся.

Только сейчас она заметила, что они стоят у небольшой витрины, где выставлены фотографии людей, в большинстве своем знакомых им, как это обычно бывает в небольших городках.

Нине тоже захотелось сфотографироваться, тем более, что новое платье (это она знала наверняка!) очень шло ей. И в то же время сомневалась: хорошо ли это — фотографироваться с парнем?

Еще никогда на людях они не сидели так близко, как перед объективом фотоаппарата. Нине было неловко, но вместе с тем какое-то удивительно приятное чувство охватило ее. Может быть, поэтому и получились у нее на снимке такие большие, испуганно-счастливые глаза…

Под вечер они пошли на реку — через луга со стогами свежего сена.

Солнце закатилось за горизонт и, уже невидимое, заливало небосклон багровыми волнами. Деревья на западе казались совсем черными, а вокруг них и над ними словно струился зеленый дымок.

Нина с Яковом медленно шли по лугам, завороженные окружающим покоем, затаенными вздохами земли, готовящейся к отдыху.

Когда дошли до реки, закат уже угас, и ночь глядела на них тысячами звезд, рождавшихся прямо на глазах. Прошелестел легкий ветерок; тихо и несмело, как бы пробуя голос, защелкал соловей — началась ночная жизнь, еле приметная, таинственная, волнующая. Нине казалось, будто чья-то нежная рука как-то особенно настроила все струны в ее душе. Каждое дуновение ветерка, каждый всплеск воды, шелест листвы заставляли эти струны чудесно звенеть…

— Ах!

— Что, Ниночка? — ласково спросил Яков.

— Как хорошо, Яша! — ответила она. — Мне еще никогда не было так хорошо!

Она засмеялась тихо и нервно. И этот смех чистыми, звонкими переливами покатился по воде, затрепетал на серебристой лунной дорожке.

— Как хорошо! — повторила Нина. — Даже плакать хочется…

Яков молча взял ее руки в свои, пожал их. И это пожатие говорило ей больше, чем могли бы сказать слова. Нина думала, что Яков переживает сейчас то же, что и она, что он, как никто, понимает ее, и проникалась к нему все большей нежностью.

— Я устала, Яшенька, — сказала она немного погодя. — Смотри, как далеко мы зашли… И огней не видно…

— Посидим?

Голос Якова как-то странно дрогнул, и она удивленно взглянула на него:

— Что с тобой, Яшенька?

— Мне тоже — ах! — смешно ответил он, указывая на свою грудь.

Все еще смеясь, Нина стояла и смотрела, как он, надергав из стога сена, разбрасывал его по земле. Когда они сели на расстеленный Яковом пиджак, Нина набрала полные руки мягкого сена и уткнулась в него лицом, вдыхая пьянящий аромат привядшей травы и цветов, который, словно настоянный на солнце напиток, все еще таинственно бродил в тоненьких стебельках.

— Как пахнет, Яша!

Яков нагнулся к ее рукам, будто лишь в них могло пахнуть сено. И Нине вдруг показалось, что и от его волос струится тот же волнующий запах, и ей захотелось погладить Якова по голове. Захотелось так сильно, что она даже отвела руку назад.

Потом, охватив руками колени, Нина смотрела на небо. Мягкий свет луны заливал ее лицо, а звезды играли в глазах. Нина почти ощущала их прикосновение… Чувствовала себя хорошей и доброй, хотелось сказать любимому что-нибудь такое, чтоб и ему стало так же хорошо. И, все еще глядя в небо, она мечтательно проговорила:

— Когда я поеду в институт, я буду часто писать тебе. А ты, Яша?

Яков молчал. Нина повернулась к нему и увидела перед собой побледневшее, незнакомо прекрасное лицо. Яков без слов схватил ее в объятия, прильнул к испуганно раскрытым устам долгим поцелуем…

Возвращались домой, когда короткая летняя ночь уплывала на запад, а на востоке уже светлело небо. Нина шла, притихшая, сосредоточенная, напуганная всем случившимся.

На следующий вечер они снова встретились, так как не могли уже оставаться друг без друга. А утром Нину охватывали сомнения, от которых хотелось бежать, а бежать было некуда…

Особенно беспокоила Нину мысль об институте. Она хотела учиться в медицинском, послала туда документы и уже собиралась взяться за подготовку к экзаменам. Теперь все ее планы рушились.

Яков не хотел понимать ее колебаний и сомнений и твердил лишь одно: они должны пожениться. И Нина невольно подчинялась ему, — возле него все казалось таким простым и ясным…

Яков не раз высказывал ей свои взгляды на семью. И хотя Нина не всегда соглашалась с ним — жене он отводил место лишь дома, оставляя за собой и труд и заработок, — ее все же радостно волновало предчувствие той светлой, счастливой жизни, о которой он так увлекательно умел рассказывать.

— Нет, Яшенька, я тоже буду работать. Я хочу учиться, — пыталась возражать Нина.

— Хорошо, — соглашался Яков, — будешь учиться. Но сначала поживем для себя… Ну годик… нет, два! Два года, Ниночка!

…Нина вздохнула, опустив руки. Рамочка с фотографией упала на пол.

Они снова поссорились. Нина ходила по комнатам с тем сосредоточенным злым выражением лица, которое так старило ее. Дети, наплакавшись, притихли. Старшая, Оля, любимица матери, очень похожая на нее, обиженно оттопыривая губки, что-то шептала маленькой Галочке. Галочка терла пухлыми ручонками покрасневшие глазки и тихонько всхлипывала, вздрагивая всем телом.

Яков заперся в кабинете — небольшой комнатке в конце коридора, где поселился с тех пор, как ссоры с женой приобрели особенно острый характер. Слышно было, как скрипел под ним стул. Крепкий табачный дым просачивался в коридор и другие комнаты.

Нина вышла в кухню, села чистить картофель, хоть и не собиралась ничего готовить. Чувствовала необходимость что-нибудь делать, чем-нибудь заняться, чтобы отвлечься от нерадостных дум. Однако очень скоро поймала себя на том, что ничего не делает.

Сидела над миской, уронив руки на колени, устремив в одну точку сухие, горячие глаза… Неожиданно почувствовала тупую ноющую боль выше локтя. Отвернув рукав серенькой блузки, Нина увидела большое сине-красное пятно.

«Это он», — вспомнила она, и перед ней возникло лицо Якова: бешеное, чужое, со злыми огоньками в глазах.

Громкий звонок заставил Нину вздрогнуть. Нож упал, жалобно зазвенел, ударившись о железную миску.

Нина сидела в нерешительности. Не хотелось идти открывать, тем более, что это мог звонить кто-либо из товарищей мужа.

Звонок задребезжал снова. Нина услышала, как повернулся ключ в двери кабинета, как щелкнул замок.

Яков хрипло спросил:

— Кто?

— Ниночка дома?

Услышав голос соседки, Нина выбежала из кухни.

При виде Нины Яков насупился и боком отступил к двери кабинета.

— Ниночка, опять? — шепотом спросила соседка, делая испуганные глаза.