Читаем Эффект пустоты (СИ) онлайн бесплатно

Teri Terry Contagion

КСАНДЕР

ДЕЗЕРТРОН, ТЕХАС

1993

Эруууу… Эруууу… Эрууу…

Пронзительное неотвязное завывание сирены вибрирует у меня в голове. Я выбираюсь из постели. Недоверие вступает в схватку с реальностью: как можно допустить мысль о немыслимом? Отказоустойчивость отказала. Это реально, это происходит на самом деле.

Мы бежим.

Генри бросает отрывистые команды, и мы с Леной спешим их исполнить. Мои руки трясутся на пульте управления, страх и адреналин шумят в крови, но мы уже почти закончили ручное отключение. Все будет хорошо, все будет…

БАХ

Звуковые волны сбивают нас с ног. Пронизывающий холод. В нас летят осколки металла и кое-что похуже.

Намного, намного хуже.

Оно вырывается наружу.

Оно находит нас.

И боль…

БОЛЬ

БОЛЬ

Крики смешиваются, соединяются, сливаются воедино — Лены, Генри, мой. Поющее трио — в унисон, на предельной, совершенной ноте агонии.

Но потом мой голос стихает. Звучит лишь их пронзительный дуэт.

Клетки, ткани и органы разрушены изнутри, цепная реакция рвет их на куски. Последний короткий проблеск сознания являет, что могло бы быть, а потом Генри и Лена — мои друзья, коллеги, блестящие ученые — умирают. Лена, моя Лена. Мертва.

Я жив. Их больше нет, но их последние мгновения впечатались в меня — навсегда.

Никто не замечает, как я изменился — какие качества утратил, какие способности приобрел. Это и благо, и проклятие.

Мои новые органы чувств улавливают волны, которые я уподобляю звуку и цвету; они исходят от всех вещей — одушевленных и неодушевленных, от людей. Особенно от людей.

Каждый мужчина, женщина и ребенок обладает уникальным набором эманаций, о существовании которых не подозревает; они более индивидуальны, чем отпечатки пальцев, и говорят о человеке больше, чем его мысли и дела. Я как будто вижу сами их души. Vox[1] — так я называю эти эманации; голос, которым они обладают, сами не зная о том.

Но я знаю. И с этим знанием приходит сила.

Я хочу больше; всегда больше.

Хочу знать все, что можно познать.

Сначала был инцидент. Потом появился план…

ОБЪЕКТ 369Х

ШЕТЛЕНДСКИЙ ИНСТИТУТ, ШОТЛАНДИЯ

До начала отсчета 32 часа

Они говорят, что я больна и меня нужно лечить. Но я себя больной не чувствую. Больше не чувствую.

Они носят блестящие комбинезоны, закрывающие тело с ног до головы, матерчатые шапочки, под которыми прячут волосы, и из-за этого выглядят странными чужаками, больше похожими на злодеев из «Доктора Кто», чем на обычных людей. Они просовывают руки в толстые перчатки, впаянные в прозрачную стенку, тянутся ко мне, усаживают в кресло-каталку и застегивают ремни, надежно удерживающие меня на месте.

Как и я, все они в масках, но их маски не пропускают наружный воздух в комбинезоны, чтобы то, чего они боятся, не просочилось сквозь стену, перчатки и одежду. Они могут переговариваться через внутренние дыхательные устройства и думают, что могут, щелкая кнопкой, решать, что мне позволительно, а что не позволительно слушать. Беспокоиться не надо, я слышу вполне неплохо. Даже лучше, чем хотелось бы.

Моя маска не такая. Она обездвиживает язык. Дышать позволяет, а говорить нет, как будто я могу сказать что-то опасное.

Я не помню, как и откуда попала сюда. Что-то я знаю, например, то, что мое имя Келли, что мне двенадцать лет, что они — ученые, ищущие ответы, которые я могу дать. Когда приходится плохо, я твержу свое имя, повторяю про себя снова и снова: Келли, Келли. Будто пока я помню собственное имя, все остальное забытое не имеет значения. По крайней мере, не такое большое. Пока у меня есть имя, я здесь, я — это я. Даже если они им не пользуются.

И еще одно я знаю: сегодня меня будут лечить.

Мое кресло на колесиках заключено в огромный пузырь, запечатано со всех сторон, а я внутри. Дверь открывается. Входит шестой доктор; она толкает мое отгороженное от мира кресло в дверной проем, в то время как одиннадцая медсестра и первый доктор следуют рядом.

Остальные, похоже, напутаны присутствием Первого. Когда он говорит своим бархатным, похожим на шоколад со сливками и рождественское утро голосом, все бросаются исполнять его указания. Он, как и я, известен только по номеру. У всех остальных есть имена, но я присвоила им номера.

Они называют меня Объект 369Х, так что это кажется мне справедливым.

Я в состоянии идти и сказала бы им об этом, если бы могла, но меня катят по коридору. Одиннадцатая выглядит расстроенной и, повернувшись, уходит туда, откуда мы пришли.

Потом все останавливаются. Первый нажимает кнопку на стене, и металлические двери открываются. Шестая толкает меня внутрь. Остальные идут следом, двери за нами закрываются, и отворяются другие, а потом следующие, пока, наконец, меня не вкатывают в темную комнату. Все разворачиваются и выходят через последнюю дверь. Она с шипением закрывается за ними, оставляя меня в темноте, одну.

Через несколько секунд одна из стен начинает светиться. Сначала слабо, потом сильнее, и я могу видеть. Я в маленькой квадратной комнате. Пустой. Окон нет. Если не считать светящейся стены, ничего больше нет. Ни лекарств, ни врачей, ни иголок, ни ножей, и я радуюсь.

А потом начинается лечение.

Если бы я могла произнести хоть звук, то закричала бы.

«Келли, Келли, Келли, Келли…»

ШЭЙ

КИЛЛИН, ШОТЛАНДИЯ

До начала отсчета 31 час

Прячусь за полками, но слишком поздно — они меня заметили. Бросаюсь влево и резко останавливаюсь. В конце прохода стоит Дункан. Разворачиваюсь в другую сторону — опять опоздала. Два его приятеля, те, которых я видела поверх полок, уже там. Плохо: больше никого не видно.

— Так-так. Гляньте, парни, разве это не моя Шарона?[2] — Дункан развязной походкой направляется ко мне, двое остальных принимаются напевать песню, сопровождая ее толкающими движениями таза. Не повезло. Когда я в прошлом году переехала в Шотландию, то надеялась, что они не узнают мое настоящее имя. И надеялась, что, если узнают, не будут знать об этой песне. Я имею в виду, сколько, в конце концов, лет «Моей Шароне»? Около миллиона? Но кто-то, как будто других моих странностей мало, раскопал ее, а кто-то другой поставил в школьном автобусе. И поставил для меня.

— Как насчет этого, детка? — спрашивает Дункан и гогочет.

— Как только у тебя отрастет, лузер. — Я хмурюсь и пробую пробраться мимо него, словно у меня это может получиться.

Он хватает меня за руку и толчком прижимает к стене. Смотрю ему в лицо и заставляю себя улыбнуться. Удивленный Дункан улыбается в ответ, и это злит меня, так злит, что я позволила себе испугаться этого идиота. И я вкладываю весь свой страх и злость в удар коленом ему между ног.

Он падает на пол и стонет, скрючившись и подтянув колени к животу.

— Что ж, ошиблась. В конце концов, что-то у тебя, похоже, есть.

Несусь к двери, но из нее как раз выходит старушка с ходунками. Сворачиваю в сторону, чтобы избежать столкновения, и влипаю в стену.

Парень за кассой у двери таращится на меня; я отворачиваюсь, потирая плечо, и замечаю, что свалила доску объявлений общины. Оглядываюсь, но преследователей не видно; друзья Дункана все еще помогают ему подняться.

— Извините, извините, — говорю я и, наклонившись, поднимаю щит, чтобы прислонить к стене. Несколько бумажек падают, порхая, на пол, но мне надо убираться отсюда.

И вот тут я вижу ее.

Ту девочку. Она смотрит на меня с листка бумаги.

Длинные темные, почти черные, волосы. Голубые глаза, незабываемые как из-за своего поразительного цвета, плохо сочетающегося с темными волосами, так и из-за того затравленного выражения, с которым она смотрит на меня с объявления. В тот день она смотрела на меня так же неулыбчиво.

Услышав за спиной движение, засовываю бумажку в карман и бегу к выходу. Бросаюсь через дорогу туда, где пристегнут мой велосипед, и трясущимися пальцами вожусь с замком; он щелкает и открывается. Вскакиваю в седло, когда они уже настигают меня, и изо всех сил жму на педали. Они все ближе, руки уже тянутся ко мне, вот-вот схватят.

Страх подгоняет, я набираю скорость и отрываюсь.

Оглядываюсь через плечо. Дружки Дункана остановились и отдуваются, сам он медленно подбегает к ним.

На случай, если они на машине и захотят догнать меня, я не еду прямиком домой. Сворачиваю с шоссе на велосипедную дорожку, с нее — на неприметную извилистую тропку, взбирающуюся в лес по длинному холмистому подъему — выше, выше, еще выше.

Налегаю на педали, наматываю километры на колеса, и нервы понемногу успокаиваются, случившееся начинает меркнуть в памяти, но если честно, так и хочется спросить: о чем думала мать, называя меня Шароной? Эта мысль уже не в первый раз приходит в голову. Будто я недостаточно выделяюсь своим лондонским акцентом и знанием вещей, о которых лучше помалкивать в школе, хотя я слишком часто забываю об этом. Например, про квантовые частицы, мельчайшие крупицы мироздания, которые непостижимым образом могут вести себя одновременно и как частицы, и как волны; или — мое любимое — про структуру ДНК, генетический код, определивший, что волосы у меня темные и вьющиеся, а Дункан — придурок. Мало того что мать назвала меня Шароной, она еще готова рассказать всем и каждому, кто согласится слушать, почему выбрала имя из этой песни. Как я была зачата в поле, позади площадки, на которой давала концерт группа The Knack.

Как бы я ни убеждала всех называть меня Шэй, даже друзья не могут иногда удержаться от Шароны. Вот только исполнится восемнадцать — через год, четыре месяца и шесть дней, — пойду и официально сменю имя.

Останавливаюсь у вершины холма. Предвечернее солнце начинает меркнуть, становится прохладнее, скоро нужно будет уезжать, но я всегда задерживаюсь здесь.

И тут вдруг вспоминаю: девочка. Листок, который я сунула в карман.

Как раз здесь я и увидела ее почти год назад. Стояла, прислонившись к стволу дерева, изогнутого почти под прямым углом — очень удобно, чтобы опереться спиной. Как и сейчас, велосипед был под рукой.

Потом что-то привлекло мой взгляд: движущееся пятно, то и дело появляющееся в просветах между деревьями. Наверное, я заметила ее только благодаря какому-то ярко-красному предмету одежды. Так или иначе она шла вверх по холму, и мне это не понравилось. Место было моим. Я выбрала его именно потому, что никто другой на этот дикий холм не забирался ни пешком, ни на велосипеде. И кто же вторгся на мою территорию?

Но когда она подошла ближе, я увидела, что это всего лишь ребенок, девочка гораздо младше меня. Лет десяти или одиннадцати. В джинсах и красной толстовке с капюшоном, на котором лежат густые темные волосы. Было в ней нечто притягивающее взгляд. И на холм она поднималась твердым шагом, решительно, без суеты и лишних движений. Не оглядываясь по сторонам. И не улыбаясь.

Она подошла ближе, и я ее окликнула:

— Привет. Заблудилась?

Она резко отпрыгнула, на лице появился испуг, взгляд забегал по кустам в поисках источника звука.

Я выпрямилась и помахала ей рукой.

— Это всего лишь я, не пугайся. Заблудилась?

— Нет, — ответила она, приходя в себя, и продолжила путь.

Я пожала плечами и решила — пусть себе идет. Сначала. Но потом начала волноваться. Эта тропинка ведет к пустынной дороге, тянущейся на многие километры, и чтобы вернуться по ней туда, откуда она пришла, идти придется долго. Даже если она развернется сейчас, то, скорее всего, назад вернется, когда уже стемнеет.

Я пошла за ней, ведя велосипед рядом. Видела, как она остановилась, выйдя к шоссе, и посмотрела в обе стороны. Первый поворот ведет обратно в Киллин; обычно этим путем я уезжаю отсюда, слетая к асфальту с холма, как на крыльях. А налево трасса тянется на долгие километры в никуда. Девочка свернула налево. Помню, я подумала: «Онд, должно быть, заблудилась. Если не заговорит со мной, надо вызвать полицию или кого-нибудь».

Я попробовала еще раз.

— Эй! В той стороне ничего нет. Куда ты идешь?

Девочка не ответила. Я остановилась, прислонила велосипед к дереву, сняла рюкзак и наклонилась, отыскивая свой телефон. Как раз когда пальцы нащупали его, со стороны Киллина появилась темная машина. Проехав мимо меня, она сбавила ход и остановилась.

Вышел мужчина.

— Вот ты где, — сказал он девочке. — Идем.

Она замерла на месте. Мужчина протянул руку; она двинулась в его сторону, но за руку не взяла. Он открыл заднюю дверцу, и девочка забралась в машину. Мужчина уселся на место водителя, и через несколько секунд машина укатила.

Помнится, я испытала облегчение. Не хотелось вызывать полицейских, разговаривать с ними и вообще во что-то ввязываться. Мы с мамой собирались на следующее утро уезжать на лето в турпоход по Европе, и мне еще надо было собраться. Но все равно меня что-то беспокоило. Странно, правда? Слишком долгая прогулка для ребенка таких лет, тем более в одиночку. И то, как мужчина сказал: «Вот ты где», — прозвучало так, словно она оказалась не там, где надо. Или сбежала. И если она действительно заблудилась, то почему не улыбнулась, не обрадовалась, что ее нашли?

С другой стороны, сколько раз мне самой в ее возрасте хотелось убежать из дома? Даже сейчас бывает. И вообще, это не мое дело.

Я поехала домой и не вспоминала о случившемся.

До сегодняшнего дня.

Я достала из кармана скомканный листок. Пыльный, словно провисел на доске целую вечность. Разгладила его… и охнула. Определенно она, а над снимком слова, от которых у меня перехватило дыхание.

Келиста, 11 лет. Пропала без веста.

Она пропала? Мне становится дурно, я опускаюсь прямо на землю и дочитываю до конца. Числилась пропавшей с 29 июня, почти целый год. Была одета — я с трудом сглатываю — в красную толстовку и джинсы. В последний раз ее видели в нескольких километрах отсюда.

О господи.

Когда точно я ее видела? До или после пропажи? Я упорно размышляю, но так и не могу определить дату. Знаю, что примерно в это же время — в Шотландии рано уходят на летние каникулы. Мы с мамой уехали в один из дней на первой неделе после окончания учебного года, но в какой именно, вспомнить не удается.

К тому времени она ведь не могла пропасть? Потому что иначе мы услышали бы об этом, если бы оставались еще дома. Эта новость разлетелась бы повсюду.