Читаем Эффект отражения (СИ) онлайн бесплатно

Выйдя из здания института, Павел остановился, подняв воротник не по погоде легкой куртки. Передернул плечами. Это был промозглый вечер середины марта, на улице уже совершенно стемнело и только тускло, как-то утомленно, горели фонари. С неба заморосил мелкий, противный дождик, еще помнящий холод зимних снегопадов, от чего воздух превратился в мутную, ледяную дымку. Ветра не было, и голые кроны деревьев уродливо вонзались в низкие проржавевшие с зимы облака.

Зазвонил телефон. Опять о загулявшем аспиранте волновалась мать, хотя прекрасно знала, что сын задерживается лишь по делу.

— Буду через час, — сказал Павел в трубку и тут же ее отключился. Экономия — мать достатка.

Охлопав себя по карманам, аспирант достал простой стальной портсигар, долго искал в одежде зажигалку.

Дверь за его спиной отворилась, и на крыльцо вышел знакомый программист Николай, вечно раздраженный, вечно с красными глазами.

— Ну и погода нынче, — проворчал он, выдергивая из рук Павла сигарету, которую тот достал. — И день с самого утра у меня не задался…

Как обычно, — усмехнулся про себя Павел.

— Тащил лестницу, — закурив, принялся рассказывать Коля, — хотел провода переключить в холле. Задел плафон (и что за тупица придумал повесить там лампы на проводах, вместо панелей дневного света!). Разбилось, как рухнет на меня сверху! Всю голову осколками посекло, чуть не убило вовсе. Я стою, ржу, а у меня по лицу кровь течет. А тут девчонка какая-то дура подвернулась, испугалась и как завизжит!

— Ну и успокоил бы ее, — скривился Павел. — Девчонки любят браваду…

— Думаешь, это все? — фыркнул Коля. — Представляешь, мой придурок Сашка — из студентов ведь подмогу набираем из-за недостатка финансирования — не тот сервер перезагрузил. У людей недельные расчеты по моделям обнулились, мне выговор, а ему что? Неуд?

Коля раздраженно затянулся так, что уголек мигом добежал до фильтра.

— А сам ты что такой замученный, весь день чашку Петри пытал?

— Смешно, — равнодушно отозвался Павел. — В электронный микроскоп нагляделся, хромосомы считал.

— Тебе, может, программку какую написать? — великодушно предложил программист.

— Лучше робота для меня собери, пусть препараты изучает, а я лавры буду пожинать. Знаешь, когда произношу эту фразу, представляется мне овца, медленно жующая ветку лаврового дерева. Работаешь, работаешь, в лепешку разбиваешься, науку двигаешь, а тебе ветку в зубы и жуй, что дали…

Ладно, пойду я…

— Опять через парк потопаешь? — нахмурился программист.

— Да ладно вам всем трусить-то? Предрассудками земля полнится! Месяц назад якобы бабу ограбили, а вы до сих пор в обход бегаете что ли? Во даете!

— Мало ли что, — пожал плечами Коля. — Береженого Бог бережет. Ну, бывай.

Отшвырнув окурок, рассыпавшийся по асфальту яркими оранжевыми искрами, программист сбежал по ступенькам и быстро пошел к автобусной остановке. Павел еще постоял, докуривая, и сунув руки в карманы, выдыхал уголком рта дым и пытался прийти в себя. Потом медленно побрел к деревьям, покрытым мутными дождевыми каплями. Он прищурил глаза, давая им отдых и чувствуя, как тяжелое давление на виски медленно отступает.

На улицах никого не было, все куда-то попрятались, хотя в это время обычно часто встречались группки попивающих пиво студентов. Обычно за кустами на лавочках сидит молодежь, то и дело раздаются взрывы хохота.

Павел прошел через ворота парка и остановился, прислушиваясь. Ничего. Ему вдруг показалось, что Москва разом вымерла, но нет. Тявкает где-то в отдалении собачонка, слышны повизгивания далекой сигнализации.

Морось как-то сама собой закончилась, некоторое время в воздухе висело тревожное ожидание и Павел, часто оглядываясь, почему-то ускорил шаг. Его тень, рожденная редкими фонарями, то удлинялась, то становилась короткой и густой, а то вдруг раздваивалась, и тогда Павел ловил себя на мысли, что думает об этой тени, как о преследователе. Он боится того, что может произойти, но он готов.

— Тьфу ты, — проворчал юноша, — точно перетрудился. Всякая чушь в голову лезет…

Паша остановился, положил на мокрую скамейку полиэтиленовый пакет с бумагами и присел. Надо было еще покурить, не стоит заявляться домой таким нервным, что подумает мать?

В виске родилась неожиданная боль, и Павел поднял руку, коснувшись лба. Вспомнились слова отца:

— Инженером надо быть, инженером! Вот работа для настоящего мужчины. А что твоя генетика? Она лишит тебя зрения!

Только головных болей мне и не хватало, — невесело подумал Павел.

Густой сигаретный дым в ночном влажном воздухе казался клубами, поднимающимися с пожарища.

В конце аллеи показалась одинокая сгорбленная фигура. Она едва ковыляла, опираясь на палку и таща авоську, так что Павел хорошо успел разглядеть приближающееся чудовище. Старушке было уже лет сто, наверное, годы согнули ее пополам и взгромоздились на спине уродливым горбом. Как боги Олимпа, годы правили каждым ее движением. На карге было шерстяное, потрепанное пальтишко и огромные, пятидесятого размера галоши, которые были ей безнадежно велики. От того старуха шла очень медленно, шаркая, чтобы не потерять безразмерную обувь.

Доковыляв до скамейки, где сидел Павел, бабулька остановилась, потопталась на месте и вдруг прошамкала беззубым ртом:

— Подай нищенке, сынок.

При этом старуха так и не взглянула на юношу, продолжая вглядываться в зеркальные лужи под ногами.

— Ты иди, старая, — сказал грубовато Павел. — Нет у меня ничего для тебя.

— Поди, в церковь даже не ходишь, — проворчала карга, махнув перед лицом Павла тяжелой авоськой. — Накажет тебя Бог, накажет. Отымет все, даст другое! Как у меня. А я знаешь как сладкое люблю? Страсть просто! Девкой была, так сдобу любила. И булки и пряники! И пирожки с джемом…

Павел встал, полный раздражения, перепрыгнул через заборчик и, чавкая по грязи, заторопился напрямик между деревьями. Только полоумную бабку выслушивать еще и не хватало!

Паша неосознанно не любил стариков. Он не мог бы твердо сказать, из-за чего он так сторонится их. Он мог бы предположить, что виной тому обычно неспособность стариков держать свои воспоминания при себе, но это было не так. Ну что с того, что они частенько что-то бормочут? Ну и пусть, тут дело было совсем в другом.

Наверное, — думал Павел, обходя кажущийся мертвым ствол дуба, — тут дело в увядании. От них веет все приближающейся могилой, они черпают из молодых жизнь, как припадает жаждущий к роднику. Не даром считается, что когда старики живут вместе с молодыми, их жизнь гораздо дольше.

Наступив в незаметную в темноте грязную лужу, Павел промок. Вот и еще сюрприз! Домой дойду — придется отмываться! А то и джинсы придется отстирывать, небось, до колен заляпал!

— Отбегался! — Сказал внезапно кто-то, выступая из-за дерева прямо перед Павлом.

А потом что-то сухо треснуло, юношу словно гирей в грудь ударило и он упал навзничь, теряя сознание. Последнее, о чем он успел подумать, было: куртку тоже испачкаю…

Что-то неприятно потерлось о щеку, защипало, зачесалось в носу и Павел, подняв руку, остервенело принялся тереть лицо. Тяжело на пол спрыгнул кот.

Юноша приподнялся на локте и тут же схватился за грудь — ее пронзила острая боль. Впрочем, если не шевелиться, она мигом утихала.

Павел лежал на протертой до пружин, ни чем не покрытой тахте в комнате, где даже с книжных полок следили за ним внимательные, разноцветные, кажущиеся стеклянными глаза. Полтора десятка кошек, рассевшихся кто где, чувствовали себя здесь полноправными хозяевами. И им не нравился новый гость. Рыжие, черные и белые, двухцветные и в пятнах, в полоску и разводах, они переминались с лапы на лапу, шипели, помуркивали, вперив в чужака пристальные взгляды. В нос бил жуткий, стойкий запах кошачьей мочи. На всей мебели, на всех поверхностях лежали клочья выпавшей разноцветной шерсти.

— Зачем ты его сюда принесла, ба? — донесся из коридора возмущенный звонкий голос. — Его в больницу надо!

— Не надо, в порядке с ним все, с нехристем этим. А еще крещеный, постыдился бы крест на груди таскать. Бабке на булку пожалел, вот народ пошел бесчувственный!

— Я же тебе принесла, ба, целый торт! Что, мало?

— Тебе то спасибо, внученька, только ты обо мне заботишься и не боишься меня! Вот, послушай-ка сказку. А то чем еще старуха тебя отблагодарить может? А ты чаю сделай, с тортом твоим вкусно будет…

О, да это же та самая карга из парка, — догадался Павел и принялся шарить рукой под курткой, в которой на уровне сердца была аккуратная дырка. Под одеждой на коже оказалась круглая ссадина с запекшейся кровью и большой, разлившийся по коже синяк. Растеряно оглядевшись, Павел увидел лежащий на краю стола портсигар с развороченным, словно вырезанным тупым консервным ножом центром. Над портсигаром навис здоровенный серый кот с круглыми желтыми глазами. Он нахохлился и походил на большую плюшевую подушку, раздувшуюся от паралона.

Вот тебе и фортуна, — ошалело подумал Павел, не заметив, как губы сами собой растянулись в дурацкую улыбку. — Ну и дела! Меня пытались застрелить. Пуля насквозь пробила железный портсигар, но кожу поранила лишь слегка. Скорости не хватило! Пусть только кто-нибудь теперь расскажет мне о вреде курения, зубы выбью!

А старуха на кухне тем временем принялась бубнить, и Павел волей неволей прислушался к ее словам.

— Где-то в дивном лесу, полном земляники и заячьей капусты, среди высоких папоротников солнечным днем под звон ручья и пение птиц, в уютной норке под замшелым корнем векового дуба появились на свет два зайчонка. Братик и сестричка. Ушко и Лапка. Мама-зайчиха назвала так своих детей потому, что у братика было черное ушко, а у сестрички — черная лапка.

«Мы — особенные! — прыгая по кочкам и греясь в приветливых солнечных пятнах, кричали зайчата. — Таких как мы больше нет. Все зайцы серые-серые, а зимой будут белые. Все такие похожие друг на друга, но обычные. А мы — другие! У моей сестренки черная лапка. У моего братика черное ушко!».

Жили они беззаботно, резвились, ели заячью капусту, росли. И вот однажды, сбежав от матери, попрыгали на дальнюю поляну за земляникой. Сорока-балаболка насвистела зайчатам, что на опушках, пригретая ласковым солнцем, налилась сама крупная земляника.

Прыг-скок, вот и опушка. Дальше поля, без края, без начала, с колыхающимися пряными травами. Застыли зайчата, никогда они не видели русских просторов.

«Вон ягодка», — вскричала Лапка и из лесу выскочила. А Ушко стоит — не решается. Вдруг вспомнился ему Ворон, который хрипло кричал им в след:

«Куда бежите, малыши, будет беда! Идет беда!»

Знал Ушко, что ворон стар и уже давно порос мхом. Никто ворону не верил, он вечно говорил кажущиеся другим глупыми вещи. Но страшно стало вдруг зайчонку.

А Лапка уже во всю кушает сочные, набухшие ягодки и хихикает над трусоватостью брата. Ушко не выдержал, побежал следом, но тут увидел на опушке еще одного зайчонка.

«Эй!» — крикнул он, приближаясь, и разглядел, что ушко у того тоже черное. Замер зайчонок, а Лапка как закричит:

«Беда, братец! Беда!»

Спикировал с неба ястреб, ухватил Ушко поперек тельца, поднял его влет и унес кормить своих птенцов. Заплакала Лапка, а незнакомый зайчик с черным ушком прыг-прыг и скрылся в лесу. Как думаешь, внучка, что это, когда из двух одинаковых беда одного выбирает?

— Это судьба, бабуль!

— Нет, внучка, это правильно завороженное зеркало.

Тут Павел не выдержал, встал, выдернул из-под зашипевшего кота свой простреленный пулей портсигар и заглянул на кухню.

Здесь и вовсе все было обшарпано до безобразия; на побеленном много лет назад потолке расплывались желтые разводы от старых потопов. Мебель разваливалась от старости, двери шкафчиков перекосило, углы были обколоты. За столом сидела старуха, держа на коленях белоснежную ангорскую кошку с голубыми глазами. Кошка громко мурлыкала, втыкая в хлопчатобумажные колготки бабки длинные тонкие когти. Задранный высоко хвост щекотал хозяйке подбородок.

— А где внучка? — нервно спросил Павел, неловко заходя в кухню.

— Какая внучка? — сварливо переспросила старуха, неодобрительно глядя на гостя.

— Та, с которой ты разговаривала!

Павел на всякий случай выглянул в коридор, но там никого не было; зашел в ванную, туалет, оглядел облупившиеся стены и проржавевшую до дыр сантехнику.

Странное волнение охватило юношу, непонятный страх накатил и Павел облокотился о дверь, тяжело задышав.

— Тебя вроде не по голове стукнули, нехристь, — донеслось с кухни. — Нет тут никого, кроме тебя, меня и моих кошечек славных.

Павел судорожно вздохнул и бросился к выходу. На тумбочке у входа лежала разделочная доска, подсохшие ошметки мяса и длинный узкий кухонный нож — видимо старуха здесь нарезала кошкам еду. Павел торопливо натянул кроссовки, замешкался на мгновение, а потом, приняв решение, схватил нож и сунул его в карман. Он ровным счетом не понимал, что происходит. Аспирант Павел Кранц по всем законам его жизни должен был вернуться домой, пужинать, взгромоздиться на кресло с ногами и, включив радио, послушать новости (после дня перед микроскопом он предпочитал не смотреть телевизор). А потом уснуть. Вместо этого, трудно представить, он получил пулю в грудь и очнулся неизвестно где у сумасшедшей старухи!

Не оглядываясь, Павел вылетел на лестничную площадку, оставив за собой провонявшую кошачьими испражнениями квартиру, ссыпался по лестнице, топоча как столетний слон. Вывалившись на улицу, юноша повис на дверной ручке, судорожно глотая влажный ночной воздух.

Надо матери позвонить, — мелькнуло в голове. — Сейчас только, уйду подальше.

Павел с облегчением вздохнул, взглянув с надеждой на небо, и, пугливо оглядываясь, пошел вдоль дома, ища табличку. Узнать бы, что за улица. Он должен быть где-то рядом с парком, эта полоумная карга сто лет отроду не могла уволочь его слишком далеко. Это чересчур для старческих костей. Совершенно непонятно, как она ухитрилась втащить его на четвертый этаж своей затхлой пятиэтажки.

Номер на углу дома когда-то был, но сейчас стекло оказалось расколотым и пустым. Павел снова начал нервничать. На улице не было ни единого прохожего, видимо, самый глухой час ночи. Он принялся ощупывать куртку, но сотового телефона не нашел. И пакет с документами и деньгами тоже остался у старухи. Вот оно что, обворовала, стерва!

Но обратно сейчас Павел не пойдет. Никуда эта старуха не денется. Завтра, то есть сегодня, как только рассветет, он вызовет милицию, и они обыщут все вещи старухи. И наверняка найдут все, чего он лишился. Не сможет старуха сбыть все это за ночь!