Читаем Эфемерида любви онлайн бесплатно

В большом городе, раскинувшемся под прозрачным сводом в кратере Шиллера, произошло чрезвычайное событие. Когда многочисленное его население, как всегда, направилось в свои столовые на обед, ни одна дверь не открылась, нигде не прозвучало из микрофонов привычное «Добро пожаловать! Приятного аппетита!». Такого еще не бывало с тех пор, как люди построили города на Луне. Неслыханно! Невероятно!

Каждый реагировал по-своему. Одни пожимали плечами, другие стучали в двери, полагая, что заело автоматические устройства, было немало и таких, которых это происшествие насмешило.

Но всем было интересно знать: по какой же все-таки причине город остался без обеда?

Вскоре по телевидению было объявлено: это случилось вследствие того, что дежурный кулинар коллега Никон так задумался, что забыл дать программу электронной машине «Аппетит», и вся система после завтрака замерла. Так и сказано было: «замечтался». Не стали сочинять, что, мол, заболел или допустил какой-то там недосмотр, а вот простонапросто замечтался, да и все тут.

Случай этот развеселил весь город. Долго еще после этого передавались по телевидению и по радио шуточные песни, стихи, даже целые поэмы; газеты печатали юморески, фельетоны, пародии, эпиграммы, шаржи; отдельными брошюрами выпущены были диссертации, научные изыскания и исследования; появились киножурналы и полнометражные фильмыкомедии; драматурги написали пьесы, режиссеры их поставили, а художники так поусердствовали, что пришлось срочно строить новый выставочный павильон. Ни один житель города — и это следует подчеркнуть: ни один! — не остался в стороне, а так или иначе откликнулся. Да и не удивительно, потому что, с одной стороны, каждый в свободное время занимался каким-либо видом искусства (а то и несколькими), а с другой — то, что случилось, нарушило отлично отработанный, десятилетиями действующий механизм жизни.

Никона без конца атаковали: пожалуйста, выступи на сцене, позируй художникам, проанализируй свои переживания научным работникам и тэ дэ и тэ пэ. Всем, видите ли, весело.

Одному только бедному Никону было не до смеха, не до шуток. Он ушел в себя и спрятался. На протяжении длинного лунного дня не появлялся в общественных местах, не прогуливался в скафандре за прозрачным сводом города, хотя все знали, что он любил побродить там в компании своих друзей. Больше того, он выключил в своей квартире видеофонные экраны, и никому неизвестно было, что он делает дома.

«Впал в прострацию, — подумал его друг, философ и астроном, которого за высокий лоб прозвали Сократом. — Частица Вселенной задумала самоизолироваться?» И решил проведать Никона.

Прославленный повар встретил своего друга с мрачной сдержанностью, по всей вероятности думая, что и этот тоже задумал какой-нибудь опус, но, убедившись, что Сократ заглянул просто так, оживился, хотя задумчивость все еще отражалась на его лице. Некоторое время они сидели за столиком молча. Потом разговорились.

— А ты знаешь, — сказал Никон, — только автор первой информации был близок к истине. Я таки замечтался. Меня охватили тогда воспоминания — воспоминания о ней, пойми меня…

Это самое «о ней» произнес Никон с нажимом, вкладывая в эти звуки и восхищение, и боль, и тоску…

Чего-чего, а такого Сократ не ожидал.

— Неужели ты, — с недоверием спросил он, — неужели ты влюбился?

Сам он, кажется, никогда не знал этого чувства и даже не очень верит, что оно и вообще-то существует в природе.

— А почему, собственно, я должен это скрывать? — улыбнулся Никон. — Ну влюбился, что ж в этом такого?

— А… какое содержание вкладываешь ты… в это понятие?

Никон рассмеялся:

— Понятие! Эх ты, философ! Все у тебя понятия и категории…

Вздохнув, он нажал на одну из кнопок, спрятанных в орнаментированном венчике круглой доски стола. Зазвучала тихая музыка. На стенах возникла весенняя степь. Легкий туман поплыл над землей. Засеребрились озерца, зазвенели ручьи, дробя на искры солнечные лучи и радостно журча. Картины постепенно сменяли друг друга. И вот уже не ручьи и даже не река, а целое море зашумело — широкое, безбрежное, и солнце уже ушло в эту глубину и забилось в ней, как огромное горячее сердце. И сверкало оттуда, пробиваясь сквозь синюю толщу, а над морем появились крупные звезды. Но вот тяжелые темные тучи заволокли все. Налетел ветер, провозвестник бури, высоко, щемяще засвистело в траве, глухо застонало над волнами. Отчаянье, томленье, тоска.

Музыка неожиданно оборвалась.

Сократ сказал:

— Что ж, эффектно. Сам записал?

— Да.

— А я и не знал, что ты такой оригинальный композитор.

— Никакой я не композитор, — возразил Никон. — А просто влюбленный. — И ему вдруг стало и жаль чего-то, и обидно, а чего ему жаль, и на кого он обиделся, сам не знал.

— Но все-таки что же это значит? — Сократ посмотрел на своего товарища с детской наивностью. — Что значит «любить»?

Никон не знал, как отвечать. Ну как, например, объяснить дальтонику, что такое зеленый цвет?

Встал и заходил по комнате как тигр в клетке. Остановившись рядом с Сократом, прижал руки к груди.

— Ну как тебе сказать… Я ее так люблю, так люблю…

— Абстрактные понятия.

— Я готов ее на руках носить…

— Не думаю, что ей было бы это удобно.

— Целовал бы ее, целый день держал бы на руках и целовал бы, целовал, целовал…

— Глупости! — возразил Сократ. — Да что же в этом хорошего: прижимать губы к губам или губы к щеке?

Никон замахал руками:

— Да для меня счастье, просто счастье слышать ее голос, видеть, как она ходит! Радостно мне, что она есть на свете!

— Самовнушение, — спокойно констатировал Сократ. — Девушки все одинаково ходят — спортивная программа одна и та же для всех.

— Эх ты! — безнадежно махнул рукою Никон. — Это невозможно понять, это надо почувствовать!

— Я понимаю одно: инстинкт продолжения рода. А все эти красивости, «охи» и «ахи» ни к чему. В старину, как известно из литературы, из-за этой так называемой любви стрелялись, вешались, выжигали кислотою глаза, пробивали черепа, отравляли себя крепкими напитками, глотали дым, сходили с ума, шалели, дурели, чумели, балдели и забывались. Так это ведь были отсталые, можно сказать, дикие существа! Просыпался инстинкт продолжения рода и пробуждал многие другие животные инстинкты. Стыдись, Никон! Представляешь, до чего ты докатился? Влюбился!

Эта тирада, однако, не произвела на Никона никакого впечатления.

— А я, знаешь, выпил вот с досады крепкого вина, — задумчиво произнес он. — Такого вот, как откопали археологи на Кавказе.

— Вот-вот, видишь! — ужаснулся Сократ. — Ты опускаешься до уровня людей далекого прошлого! Какая у тебя может быть досада? Ты ведь утверждаешь, что это радость — влюбиться. Объект твоей любви тоже, естественно, влюблен?

— Да. Но в другого.

— Вот оно что. Цепная реакция! Но этому можно помочь.

— Как?! — с надеждой в голосе спросил Никон.

— А очень просто: забудь ее. Забудь, и все. Зачем о ней думать, если она думает о другом, а этот другой, по всей вероятности, еще о ком-то, а та в свою очередь…

— Неостроумно, — перебил Никон.

— Но согласись, ведь и тут своя, заведомо обозначенная орбита: увлечение, обожание, привычка и, наконец, равнодушие. Так не лучше ли ускорить эволюцию этого понятия и — забыть?

— Легко сказать. Забыть ее просто невозможно, постарайся понять — не-воз-мож-но! Я бы не то что на ракете — на крыльях полетел бы к ней на Землю. Она работает в Заповеднике природы на Украине.

Сократ усмехнулся и встал. Поднял серебристую штору, закрывавшую прозрачную стену, и некоторое время смотрел на город. Движущиеся ленты тротуаров несли в разных направлениях сотни, тысячи людей, прямолинейные и волнистые контуры зданий тянулись к горизонту, а сквозь гигантскую полусферу, защищавшую город от космического холода, струился ливень солнечных лучей.

— Взгляни, Никон, вон там белеет, искрится горбатая крыша. Это Центр здоровья. Там исцеляют от всех болезней.

— Я здоров, зачем мне твой Центр?

— Нет, ты болен. Тяжело болен, дружище. Твои анализаторы дают неправильную картину действительности.

— Да не выдумывай глупостей, — Никон согнул руки в локтях, напрягся, и заиграли мышцы. — Здоровья мне не занимать! Ну а что касается анализаторов, то они точно засвидетельствовали: нет на свете прекраснее ее!

— Если хочешь Знать, у тебя психическое заболевание. И очень опасное.

— Как же оно называется?

— Бе Лю.

— Что за Бе Лю?

— Безнадежная любовь.

Никон рассмеялся, да так заразительно, что казалось, и стены сейчас захохочут вместе с ним.

— Бе Лю! Вот это придумал!

Он никак не мог успокоиться и взрывался все новыми приступами смеха.

А Сократ посматривал на него с сожалением. «Беспричинное возбуждение, — думал он, — то активизация, то падение тонуса. Полное психическое расстройство». Дождавшись, пока Никон успокоился, очень осторожно заметил:

— Если бы ты был в состоянии угомонить свои нервы, я доказал бы тебе, что, собственно, никакой любви в природе не существует.

— Даже безнадежной?

— Не иронизируй. Да, никакой любви. Одни только разговоры о ней, — спокойно и уверенно продолжал Сократ. — Понимаешь? Разговоры! Поскольку это чувство ни в какой степени не отображает самого объекта, а всего-навсего передает субъективное отношение к нему.

— Ну хватит, — Никон сел и вытер платком лицо. — Все-таки мне интересно: неужели ты никогда не был влюблен?

— Хочешь сказать, не балдел ли я? — поморщился Сократ. Нет, как говорили в старину, бог миловал. Но наблюдения показывают, что девяносто девять процентов юношей болеют этой болезнью, в том числе несколько процентов страдают Бе Лю.

В его ровном голосе с менторским оттенком было столько равнодушия и скрипа сухого дерева, что Никон перестал смеяться. «Что с ним случилось? — подумал он, глядя на товарища с сочувствием. — Неужели его интеллект окончательно задушил эмоции? Да какой же это человек? Робот!»

— Послушай… Если ты сам не чувствуешь… Как бы тебе объяснить… — Никон наморщил лоб и некоторое время молчал. — Нет, это объяснить невозможно… Потому что любовь — это таинственная, непостижимая штука! И у каждого она особенная, неповторимая…

— Так уж и неповторимая? Ты окончательно одурел. Не забывай, что мы живем в двадцать первом веке и возможности математической психологии намного расширились. Любовь, как всякое явление материального мира, — поскрипывал голос Сократа, — можно классифицировать и систематизировать, а с помощью координат можно установить движение этого понятия к последующим моментам времени, то есть можно составить эфемериду любви. Если угодно, для тебя я могу это сделать. С точностью до одного дня.

— Лунного или земного? — усмехнулся Никон.

— Земного, — совершенно серьезно ответил Сократ. — Учтя степень твоего эмоционального возбуждения, обстоятельства твоей жизни, твои наклонности, функцию времени и, наконец, воздействие лечения, — можно будет с точностью до двенадцати часов установить, когда именно твоя психика придет в норму. Хочешь?

— Ничего у тебя не получится, мудрый Сократ, хотя ты и знаток математической психологии.

— Получится, и, кроме того, еще раз настоятельно советую тебе обратиться в Центр здоровья.

— Чтобы меня подняли на смех?

— Наоборот, твое появление их очень порадует.

На прощанье Сократ сказал:

— Все будет хорошо. До встречи.

Никон не очень-то спешил в Центр здоровья. Встал на свободную ленту тротуара, и она медленно понесла его мимо жилых кварталов, через зеленые парки с запахами земного леса. Все это видел он множество раз, но сейчас, казалось, видит как бы впервые. Знал, что мраморные корпуса вовсе не мраморные, а пластиковые, что деревья — синтетические и «сажали» их здесь художники и химики, — все это Никон хорошо знал, но воспринимал как настоящее земное. Весь их город синтетический, и это только подтверждает могущество современной науки. Да-да, она сотворила невероятное: создала новую природу на Луне! Но человек… чувства… Неужели Сократ прав?

Центр здоровья — большой квартал, где вокруг огромного главного корпуса расположены многочисленные павильоны. Это не только медицинское учреждение, в котором, кстати, по преимуществу занимаются профилактикой, но и научно-исследовательский институт. Раньше Никон не бывал здесь никогда и теперь с интересом рассматривал все. Идя по широкой пальмовой аллее, думал о своем друге-аскете, и возникало в его душе чувство протеста. «Эфемерида любви»! Что это тебе — небесное тело, которое движется по заранее вычисленной орбите? Нет уж, дудки! Небо моей души, пожалуй, и выше, сложнее того, что над нашими головами. И любовь сверкает в душе негасимым солнцем! Написать, написать симфонию Солнца…

В главном корпусе встретили Никона изящные, веселые, может быть, даже слишком веселые аспирантки. Он, бедный, и не догадывался, что это его появление вызвало такое оживление. Хитроглазые девушки сразу узнали в нем «мечтателя» и с трудом сдерживали смех.

В регистрационном зале подошла к нему походкой балерины приветливая аспирантка и так сверкнула голубизной красивых глаз, что Никон даже зажмурился. Зажмурился и сразу же подумал об «объекте своего чувства», как сказал бы Сократ. Всех девушек он автоматически сравнивал с нею, и это сравнение было конечно же не в их пользу. Она — это солнце, звезда, это песня, музыка, она — это весь мир! Такой она вошла в его сердце.

— Простите, пожалуйста, — начал Никон, не находя нужных слов и с надеждой глядя на прекрасную аспирантку, — но я пришел… как бы вам сказать… по совету своего товарища…

Чарующая улыбка успокоила его:

— Я знаю, он консультировался с нами.

— Сократ?

— Пусть будет по-вашему, Сократ — это мудрый человек.

— Вы имеете в виду великого эллина или моего товарища?

— А это уже секрет, догадайтесь!

Аспирантка грациозно подошла к одному из стеллажей, инкрустированному под дуб, и взяла маленькую катушечку.

— Прошу вас, посмотрите, — она вставила катушечку в черную коробочку и нажала кнопку. Крышка коробочки засветилась, и Никон увидел Сократа.

— Он прошел у нас курс так называемого эмоционального лечения.

— Какие там эмоции! — удивился Никон. — Он совершенно не понимает… не испытывал таких, например, эмоций, как… не знаю, как вам точнее сказать…

Аспирантка снова не удержалась и усмехнулась:

— Я догадываюсь, о чем вы… Но ведь раньше он очень страдал от безнадежной любви.

— Кто? Этот сухарь? Эта логическая конструкция? — И Никон расхохотался. — Да вы шутите, конечно, шутите!

— Вам не верится? Что ж, это, пожалуй, самая высокая оценка нашего лечения. Ознакомьтесь с историей болезни и курсом лечения, и вы убедитесь в этом. Подумайте. Взвесьте.

И она ушла.

Никон сел к аппарату. На белом экране появлялись то графики эмоций, то цифры, соответствующие количеству полученных Сократом биомагнитных импульсов, то сложные показатели ориентации памяти, которых без специальной подготовки и не поймешь, то его лицо, сперва изможденное и измученное, а затем все более спокойное. Теперь Никон уже не смеялся. Получалось, что все это серьезно.