Читаем Эдем 21 (СИ) онлайн бесплатно

Король Филипп IV заслуженно получил благородное прозвище "Красивый". Святая Дева была благосклонна к его матери, и он с юных лет выделялся могучим сложением и точеными, как у мраморного изваяния, чертами лица. Помимо признанной красоты, самый могущественный монарх христианского мира был известен набожностью, ученостью и изысканными манерами. С небольшого холма он несколько рассеянно оглядывал поросшую низкорослым кустарником просторную поляну, выходящую на топкий берег Сены. Обитый золотыми пластинами и слоновой костью трон, на котором восседал король, был ночью перевезен из цитадели Тамплиеров и установлен на помост, собранный за ночь сотней мастеровых из дубовых досок шириной в локоть. Отороченная горностаем мантия Великого Магистра Тамплиеров лежала у него под ногами. По правую руку стояли канцлер Пьер Фотт и хранитель печати Гийьом Ногаре, оба в темной дорогой одежде. На поясе Ногаре висел тяжелый нормандский меч, которым он владел, по слухам, с величайшим искусством. Фотт был вооружен слегка изогнутым сарацинским клинком с осыпанной изумрудами рукоятью, а под его драгоценной парчовой накидкой угадывалась гибкая и прочная кольчуга, сработанная умелыми кузнецами далекого Дамаска. Вокруг короля стеной стояли рыцари в стальных доспехах, на некоторых из них, поверх лат были наброшены монашеские одеяния, а лица спрятаны под глубокими капюшонами.

В сорока шагах от короля возвышались два шеста, водруженные на бревенчатой поленнице, окруженной огромными вязанками хвороста. К шестам, лицом к лицу, были привязаны двое — оба уже глубокие седобородые старцы в одинаковых грубых белых рубахах. Это были Великий Магистр Ордена Тамплиеров Жак де Моле и Приор Нормандии Жоффруа де Шарне. Приор, не выдержав многочасового стояния, потерял сознание, Господь подарил ему спасительное забвение, а Великий Магистр из последних сил старался стоять прямо, с горделивой осанкой старого воина глядя на своих врагов. И от этого взгляда Фотт отступил на шаг, а Ногаре нахмурился и положил руку на рукоять меча — кому как не им знать, на что способен в бою этот старик, до недавнего времени более могущественный, чем король и более незыблемый, чем сама Святая Церковь.

Добрые парижане, испытывающие страх перед всемогущими тамплиерами, с особым нетерпением ожидали новой возможности собраться на Гревской площади поглазеть на их низвержение. Какое же было всеобщее разочарование, когда король решил провести казнь на маленьком острове близь стен Сен-Жерменского аббатства. Кто знает, сколько еще тайных сторонников тамплиеров осталось на свободе? До него доходили сведения, что король Шотландии делает все возможное, чтобы сохранить жизнь Великому Магистру, его старому другу и стороннику. Зачем рисковать, правосудие может свершиться и здесь, в стороне от посторонних глаз, а черни можно будет бросить другую сладкую кость — в застенках осталось еще немало тамплиеров.

На западе собирались тучи, сначала дымчато-белые, потом черно-фиолетовые, окруженные багровой каймой и озаряемые вспышками беззвучных молний. От Сены потянулся густой низкий туман, скрывая от немногочисленных зрителей место казни.

Филипп с неподвижным лицом сделал знак палачу, тот поднес зажженный факел к вязанкам хвороста и огонь с треском побежал по сухим веткам. Пламя, раздуваемое западным ветром, охватило весь хворост, и желто-оранжевые языки скрыли старцев. Но после первого напора пламя опало, и хворост занялся ровным низким зеленоватым огнем, открыв тела живых еще Тамплиеров.

Король равнодушно наблюдал за происходящим, его спутники неподвижно замерли, лишь несколько монахов Сен-Жерменской обители, допущенных на остров, осенили себя крестным знамением и зашептали молитвы.

Костер разгорался все сильнее. Великий Магистр выше поднял голову и посмотрел на короля сквозь стену огня. И взгляд его был светел и спокоен. Старик шевельнул губами, желая что-то произнести, но поднятое порывом ветра пламя с ревом поглотило его.

Губы короля тронула легкая усмешка. Богатство и могущество Тамплиеров лежат у его ног. Что мог сказать ему безумный старик! Обрушить бессильные проклятья? Святая Дева, одним больше, одним меньше, грехи наши в свое время будут подсчитаны и взвешены, есть один владыка, перед которым придется держать ответ даже могучему монарху и только он сможет рассудить и воздать по заслугам. А проклятья — это только песчинка на чаше весов.

Но Ногаре, обладавший орлиным взглядом, прочитал по губам слова Тамплиера, осознал их и, едва не задев развевающийся у трона королевский штандарт, отшатнулся от костра, жар которого достигал подножия трона и уже становился нестерпимым.

Последними словами Великого Магистра были "Ждите, я вернусь"

Огонь не успел догореть, когда налетевший с запада ветер принес стену ледяного дождя, заставившего короля со свитой искать убежища в разбитых неподалеку шатрах, а поляна скрылась в пелене густого тумана.

Еще не закончился дождь, погасивший пламя и вбивший в землю жирный пепел, Ногаре вышел из шатра и направился к месту казни, не обращая внимания на трех промокших монахов, гнусавыми голосами читающих отходные молитвы. Несколько бродячих собак, внимательно следили за ним из-за кустов и терпеливо ожидали своей очереди покопаться на пепелище. Он пытался рассмотреть останки казненных рыцарей, но в перемешавшихся углях было невозможно различить, где обугленная головешка, а где рассыпавшееся в пепел человеческое тело. Брезгливо шевельнув носком сапога мокрую головню, Ногаре увидел откатившееся в сторону кольцо с большим черным камнем. Наклонившись, он поднял его и с интересом повертел в руках. Ничего особенного, обычный стальной перстень с черным, похожим на смолу, камнем, явно не драгоценным. Забавная вещица, интересно, откуда она здесь? Неужели наследство тамплиеров? Хотя вряд ли, оба старца очень долго провели в застенках, никаких украшений у них быть не могло. Он положил кольцо в привязанный к поясу кошель.

Ногаре шел прочь от костра. Орден Тамплиеров пал, но его неотступно преследовала мысль, что что-то важное ускользает от понимания. Богатства Тамплиеров подняты из подземелий, казна наполнится, и теперь войскам короля ничто не помешает двинуться на непокорную Фландрию. Но тайны тамплиеров, о которых в народе говорили шепотом, опасаясь мести всемогущих рыцарей, остались неразгаданными, проклятый Великий Магистр на допросах не произнес ни слова.

Подходя к королевскому шатру, из которого слышался шум праздничного пира, он твердо решил, что завтра же лично обыщет казематы Цитадели Тамплиеров. Братья-инквизиторы могли просто не найти все хитроумные тайники. А он найдет. Даже если для этого понадобится сравнять с землей Цитадель.

Город накрыл снежный шторм. Низкие облака опустились на верхние этажи многоэтажек, ветер раскачивал рекламные щиты и швырял в лица прохожих тяжелые хлопья мокрого снега. Автомобили, с натугой проворачивая колеса, пытались выползти из безнадежно вставшего центра города. Очерченные пунктиром желтых фонарей скоростные проспекты на глазах покрывались снежной кашей, и спешащие от метро пешеходы легко обгоняли ползущие в потоке машины.

Сергей припарковался, подождав, пока шустрый жигуленок подберет голосующих пассажиров, выключил радио, напоследок объявившее очевидную истину об огромных пробках и вопиющую ложь об отсутствии осадков, и заглушил двигатель. Выходить из теплого салона не хотелось, мокрый снег немедленно залепил лобовое стекло, рядом по тротуару по щиколотку в московской зимней слякоти шли по своим делам многочисленные прохожие, безуспешно пытающиеся защититься от колючего ветра. Сергей вышел из машины, кляня про себя коллег-автомобилистов, увернулся от брызг, летящих с дороги, провалился по колено в собравшуюся у обочины серую жижу, поднял воротник, поглубже натянул шапку и направился к дому.

Был конец рабочего дня, люди спешили по домам, сумерки сгустились, но вечер еще не наступил. Вечер — это когда уставшие за день москвичи уже вернулись домой, расселись перед телевизорами или занялись нехитрыми домашними заботами, а веселые компании заполнили кафе и рестораны. А сейчас был знаменитый московский час пик, когда главное — это поскорее добраться до дома и ощутить разницу между домашним уютом и неприветливой промозглой улицей. А еще Сергею ужасно хотелось кофе, хотелось с самого утра, когда он, опаздывая, вылетел из квартиры, держа в зубах портфель и на ходу засовывая руки в рукава куртки. И хотелось не той бурды, непостижимым образом образующейся в кофейных автоматах, изобретенных, по-видимому в тайных лабораториях ордена ненавистников кофе, а именно настоящего ароматного кофе, из настоящих отборных зерен, в настоящей медной турке. В идеале, конечно, приготовленном на раскаленном песке, ну да бог с ним, со скидкой на урбанизацию пойдет и газовая плита. Но только не ту, маленькую кофейную чашечку, принятую в комфортной Европе и на жарком Востоке, незнакомыми с российской промозглостью, а настоящую большую тяжелую горячую кружку. Сергей даже почувствовал запах кофе, помотал головой, отгоняя наваждение, и ускорил шаги.

Он прошел по скользкой тропинке мимо вытянувшегося вдоль дороги ряда разнокалиберных гаражей-ракушек с облезающей краской, мимо неторопливо сгребающего слякоть с тротуара дворника в оранжевой не по размеру накидке, подошел, увернувшись от забравшегося в неурочное время во двор мусоровоза к подъезду, и увидел Ганю.

Это было как картинка из прошлого — за прошедшие двадцать лет Ганя совершенно не изменился. Он стоял у подъезда — огромный, нескладный, в длинном брезентовом плаще, лысый как биллиардный шар, с оттопыренными как лопухи ушами, в круглых очках на веревочке и с улыбкой до ушей. У его ноги стоял необъятный перевязанный ремнями коричневый чемодан, той самой угловатой советской конструкции с откидывающимися щелкающими замками. Трудно представить более немосковский персонаж, фигуру, более несоответствующую представлению о том, как должен выглядеть человек, волею судеб оказавшийся на улицах столицы, один вид которого должен был неизбежно пробуждать служебные инстинкты у всех встречных стражей порядка. И действительно, потом Ганя признался, что у него по пути документы проверяли четыре раза. И только добродушное обаяние позволило избежать участи быть препровожденным в кутузку до выяснения его, Ганиной, личности.

Бог ты мой, это же сколько времени прошло, лет двадцать? Точно, ровно двадцать лет назад Ганя проводил Сергея на стоящий восемь минут скорый "Москва-Казань". Он стоял на перроне — лысый, в длинном плаще, руки в карманы. Правда тогда рядом рыдала Светка Корнеева, справедливо полагающая, что столица забирает ее Сереженьку навсегда…

Ганя заграбастал друга своими ручищами и радостно захлопал по спине, словно выбивая из него пыль.

— Пусти! — простонал Сергей, и тот ослабил объятья. — Ну, ты, старик и здоров, — добавил он, отступив на шаг, — все кости переломаешь. Ты что стоишь, дружище, позвонил бы, Ленка дома.

Ганя в ответ неопределенно пожал плечами.

Они поднялись на шестой этаж, вышли из лифта, и Сергей нажал кнопку звонка. Ленка открыла мгновенно, словно ждала под дверью. Она обладала сверхъестественной способностью с точностью до секунды угадывать момент прихода мужа. Согласитесь, что хорошая жена отличается от жены посредственной тем, что узнав о том, что мужнин приятель приезжает погостить недельки на две, не испытывает ничего, кроме искренней радости. Или, по крайней мере, искусно ее симулирует. Ленка все-таки хорошая жена. Она немедленно переключилась на роль радушной хозяйки, и после необходимых по случаю расшаркиваний, охов и вздохов все трое очутились в комнате за накрытым как по волшебству столом, тем более, Ганин чемодан оказался заполнен закатанными банками с давно забытыми в городе дарами щедрой средневолжской природы. В своих рассказах о Гане Сергей как-то опустил, что тот совершенно не переносит алкоголя, так что бутылка холодной зубровки поначалу оказалась невостребованной, сиротливо примостившись в уголке заставленного идеальными закусками стола. Но потом Сергей, посмотрев на привезенные Ганей соленые рыжики, политые душистым маслом и посыпанные зеленым лучком, не выдержал, опрокинул рюмку, поймал на вилку хрустящий ускользающий гриб, и завершил действо, положив в рот кусочек осыпанной зеленью рассыпающейся горячей картошечки, с тающим комочком топленого масла. Ленка посмотрела, виновато вздохнула и налила стопочку зубровки себе. А Ганя только радостно улыбался. Атмосфера явно потеплела, умеренные дозы хорошего алкоголя в сочетании с Ганиными гостинцами привели хозяев в радушно-расслабленное состояние.

За первые полчаса Ганя рассказал все. Все — это значит краткая история Приволжска и всех общих знакомых за время отсутствия Сергея. Ганя — поразительный рассказчик. Он говорит невероятно емким и правильным языком, использовать который могли бы писатели-классики девятнадцатого века. Необъятный словарный запас позволяет ему в несколько слов охватить предмет, на описание которого у любого другого ушло бы минут сорок. Пара фраз — и перед Сергеем прошла жизнь школьного заводилы Леньки Кротова с очевидным прозвищем Крот. Работа на фабрике — пьянка — танцы — драка — отсидка — возвращение — рэкет — спортивный костюм и кожаная куртка. А через год его тело нашли на тридцать втором километре трассы Приволжск — Саратов. Ленька Крот — это тот серьезный курносый мальчуган в белой рубашке рядом с учительницей на черно-белом фото.

Сергей слушал и несколько расслабленно и рассеянно рассматривал Ганю. Высокий — под два метра, худой, жилистый, в длинном сером вязаном свитере и толстых шерстяных брюках. Он вспомнил, как их с Ганей принимали в комсомол, в торжественной обстановке, в Приволжском райкоме на заседании партхозактива в присутствии всего возможного местного руководства, закупоренного в наглухо застегнутые костюмы и официально-строгого, как передовица газеты "Правда". Ганя пришел на заседание в таком же свитере и брюках, иной одежды он не признавал, и в лыжных ботинках, поскольку другой обуви сорок седьмого размера не нашлось. Так он и ходил, летом — в сандалиях, зимой — в лыжных ботиках.