Читаем Два хохла онлайн бесплатно
1.
Вероятно, всякому случалось бывать в скромных и уютных домиках, какие выстроиваются разными "отставными" в маленьких провинциальных городках, где жизнь, сравнительно, дешевле, и следовательно можно безбедно существовать на самый микроскопический пенсион. В таких домиках всегда беленькия кисейныя занавески на окнах, тут же нехитрые цветы, в роде фуксий, олеандров и синелей, много старинной мебели, горки с посудой и разными безделушками, на полу опрятныя дорожки и потертые коврики, по углам киоты с теплящейся лампадкой; комнаты обязательно маленькия, потому что в них теплее, на диванах непременно вышитыя шерстями дареныя подушки, а в хозяйском кабинете примощено какое нибудь незамысловатое мастерство -- ящик с акварельными красками, токарный станок, гербарий.
Признаюсь, что старики, а особенно старушки -- моя слабость. Для меня доставляет уже удовольствие одно то, что в присутствии их чувствуешь и теплоту, и покой, и что-то такое тихое и безмятежное, как наблюдая солнечный закат. У покосившагося подезда вы должны позвонить несколько раз, потому что старинная прислуга появляется на звонок не сразу. Но вот показывается сморщенное недовольное лицо какой нибудь Агаѳьи или Ѳеклы, которая на каждаго новаго человека в доме смотрит, как на своего личнаго врага; вы не успеваете раскрыть рта, чтобы спросить, дома барин, или нет, как прямо под ноги вам с необыкновенно звонким лаем бросается комнатная собаченка, обязательно болонка, пинчер или даже мопс. Впоследствии эта собаченка оказывается самым безвредным и даже очень милым созданием, которое принимает из ваших рук кусочек сахару или сухарь, обмокнутый в сливки, с истинно собачьим кокетством и самым лукавым смущеньем. Ѳекла и Агаѳья тоже оказываются безобидными старушками, которыя блюдут хозяйское добро и хозяйский покой пуще глазу.
В маленькой передней непременно пахнет наливками, камфорой и еще чем-то таким, что говорит о перинах, заветных сундуках и близости кухни. Из передней вы уже видите угол стариннаго фортепиано, где-то белеющую гору подушек и отцветшия фотографии на стене. Ах, эти смешныя выцветшия фотографии, в сметных рамочках, оклеенных раковинами, так много говорят моему сердцу: вот вам несколько старых, хороших друзей -- увы! их давно унесла могила, а новое время не производит людей, вот счастливая мать с своим первенцем на руках, вот целая семейная группа, вот, наконец, он, баловень всей семьи, подававший такия блестящия надежды, а теперь проживающий где-то в одной из задних комнат в качестве блуднаго сына, вот, наконец, дальний родственник, седой генерал с густыми бровями, жирными эполетами и осанкой кавалериста, посаженнаго верхом на помело и т. д. Раздеваясь в передней, вы уже слышите торопливые шаги самой хозяйки, почтенной и ласковой старушки, которая еще на ходу улыбается вам и начинает ласково жаловаться на него, который сидит в кабинете и не хочет ни за что слушаться советов домашняго доктора. Не правда ли, ведь это, по меньшей мере, безразсудно, по меньшей мере?.. Еще в прошлом году у него сказывалась ломота в ноге, стоило только принимать ванны, а между тем... За этим непосредственно следует извинение в болтовне, собачка уже лижет вам руки, и вы торжественно входите в маленькую гостиную с пузатой мебелью краснаго дерева, с вышитой подушкой на диване и часами с кукушкой. В кабинете хозяина слышится легкое кряхтенье, скрип обитаго зеленой клеенкой "вольтеровскаго" кресла, и он показывается в дверях собственной своей персоной -- в туфлях, в халате и с очками на лбу.
Вы, конечно, остаетесь обедать, потому что из таких домиков голодными не отпускают. Он на одном конце стола завязывается салфеткой и, нарезывая хлеб тонкими ломтиками, начинает безконечный разговор о политике, она -- на другом, около дымящейся суповой миски с старинными, полустершимися узорами, и так любовно смотрит на вас, как на человека, который должен непременно развлеч его, этого неизлечимаго политикана, который помешался на своих газетах. Я забыл сказать, что вас усаживают по правую руку от хозяина, рядом с старинным другом дома, который отлично играет в вист, а визави является неизменная дальняя родственница, какая нибудь вдовица, жизнь которой преисполнена была таких ужасных несчастий, о которых даже говорить страшно. После всех является Ниночка (внучатная племянница, просто круглая сирота или воспитанница), двенадцатилетняя девочка с серьёзно-шаловливым личиком и гладко зачесанными волосами; она делает реверанс, немножко краснеет и все время обеда разсматривает вас своими светлыми, пытливыми глазками, чтобы потом вдоволь посмеяться над сехавшим на бок галстуком, торчащими пером на макушке волосами и другими недочетами и провинностями в вашей особе и костюме. Эта шалунья и теперь не прочь бы похохотать, по бабушка так выразительно поднимает свои брови, а под столом за копчик фартука уже тянет костлявая рука родственницы.
Все сказанное выше относится к домику отставнаго артиллерии капитана Ивана Гаврилыча Кравченко, в котором я особенно люблю бывать. Домик этот стоит в грязной и немощенной улице глухаго уезднаго городка Западной Сибири, но вы не смущайтесь словом "грязный": грязь бывает и в центре города, как было и в данном случае.
Городишко маленький и очень грязный, по зато. в нем можно было прожить очень дешепо, а это не последняя вещь в нынешния дорогия времена. Впрочем, Иван Гаврилыч часто говорил:
-- Нет, нынче и здесь все дорожает, паю убираться в свою хохландию... Там кавуны, и дули, и еще бо знае то! Непременно уеду... Надоела мне эта ваша Сибирь хуже горькой редьки.
Разсердившись, Иван Гаврилыч даже стучал левой здоровой ногой, что каждый раз заставляло неприятно вздрагивать Анну Петровну, очень почтенную и когда-то очень красивую старушку.
-- Завтра же поедем... прибавляла она и печально улыбалась.-- И там несладко живется: везде винокуренные заводы да свекловица... Земли совсем не стало. Не даром наши хохлы переселяются в Сибирь...
-- Ах, какая ты. Галю... сердился Иван Гаврилыч.-- Много ли нам нужно: хатка, вишневый садочек, баштан... Уж неужели во всей Малороссии не найдется для нас с тобой свободнаго уголка?..
Иван Гаврилыч в крепостное время служил на одном из уральских горных заводов горным исправником, дослужился до пенсии и теперь самым мирным образом коротал свой век в далеком захолустье. Для своих шестидесяти шести лет Иван Гаврилыч выглядел еще очень бодрым свежим стариком карие глаза смотрели так "упрамо", точно у молодаго. Небольшаго роста, коренастый, с красной шеей и остриженными под гребенку седыми жесткими волосами, он выглядел настоящим молодцом, особенно когда летом работал в своем садике или в огороде с разстегнутым воротом рубашки, открывавшим волосатую грудь. Длинные седые усы, пожелтевшие на концах от трубки, придавали Ивану Гаврилычу даже воинственный вид, и он непременно закручивал их. когда по праздникам облекался в свой мундир и прицеплял "регалию". Но под этим суровым наружным видом скромно пряталась самая миролюбивая и тихая душа, с такими хорошими семейными наклонностями, скромными привычками и неисчерпаемой добротой. Конечно, совершенства на земле нет, но Иван Гаврилыч был не далек от такого совершенства, как и его жена, Анна Петровна, она же и "Галю". Старушка в свое время была красавицей на хохлацкий лад, и теперь еще не могла позабыть стараго времени, когда за ней ухаживали все. Старики между собой жили душа в душу, как умеют жить только старинные люди.
В маленьком домике Ивана Гаврилыча с уютными, маленькими комнатками и скромным довольством было все, как бывает в таких домиках, начиная с обстановки и кончая людьми. Была и старая слуга. Ѳедоня, вывезенная из Малороссии еще крепостной, и приживалка Агаѳья Семеновна, и белый пудель Лящик, и сирота внучка Мотренька и даже блудный сын, не только не оправдавший возлагавшихся на его голову надежд, но постоянно проявлявший всевозможные признаки самой черной неблагодарности. Этот последний обыкновенно скрывался от посторонняго взора в своей комнате, куда ему высылалась перед обедом рюмка водки, и показывался к столу только при близких знакомых.
-- В семье не без урода,-- говорил Иван Гаврилыч в минуту раздумья.-- Славу Богу, кажется, не могу пожаловаться: выслужил пенсион, поднял детей на ноги и, кажется, особенно никого не обидел, т. е. напрасно или по своей злости... Может быть, конечно, а не помню. Один сын у меня в артиллерии и скоро будет полковником, другой по гражданской части -- ну, этот будет пожиже, да и штафирок я не совсем того... хе-хе!.. То, да не то... Один Андрюшка не издался, ну, Божья воля. Мы думали, утешение себе поим-кормим, а выростили, оказалось, наказание. Ничего не поделаешь... Конечно, вот мать жаль, но нельзя же из всех детей понаделать фельдмаршалов и генераллиссимусов.
Мне вообще очень нравилось бывать в домике Ивана Гаврилыча, потому что, за вычетом всех общих стариковских достоинств, здесь еще била живым" ключом своя особенная струя. Наши сибиряки и вообще великоросы как-то не умеют отдыхать, и смотреть на людей, оставшихся не у дел за преклонным возрастом, просто тяжело. Обыкновенно, оторвавшись от своей специальности, такие отдыхающие люди быстро умирают", умиряют просто от. недостатка деятельности; выбрать другое дело или обмануть себя каким нибудь домашним ковыряньем они положительно не могут, скучают", капризничают, иногда выкидывают какую нибудь дикую штуку и вообще быстро опускаются. Вот у южан этого нет: они, вообще, мастера отдыхать и умеют окружать себя самой подкупающей и уютной обстановкой, где все дыптет безобидным покоем. Оно так и должно быть: поработал" человек лет до шестидесяти, пора старым костям и на покой, да и молодым место нужно очистить. Потом мне правится это уменье отрешиться во время от житейской сутолоки и выйдти из "линии огня" в надлежащий момент, когда человек настоящим деятелем может быть только в исключительных случаях, и по природе вещей должен перейдти на положение посторонняго зрителя.
Такие старики обыкновенно пишут свои мемуары, или какия нибудь воспоминания, а около них также мирно подростает третье поколение, и греются обиженные жизнью люди.
Особенно хорошо бывало в домике Ивана Гаврилыча по вечерам: в камине потрескивает веселый огонек, лампа под широким абажуром освещает собравшуюся компанию около стола, всякий занят своим делом, и без конца переливается тихий и задушевный разговор о разных разностях. Пудель Лящик греется у огня до обморока, в гостиной Мотренька брянчит на фортепиано, Агаѳья Семеновна пощелкивает вязальными спицами, а Иван Гаврилыч разсказывает что нибудь из своих воспоминаний или громит европейскую политику. В комнате так уютно и хорошо, особенно зимой, когда на дворе трещит тридцатиградусный мороз или метет сердитая пурга. Одна Анна Петровна нет-нет и вздохнет: для нея нет разницы между гражданской частью и военным званием, оба сына одинаково дороги.
Д. Сибиряк.
(Продолжение будет).
"Восточное Обозрение", No 5, 1887
ДВА ХОХЛА.
РАЗСКАЗ.
(Окончание).
II.
Жизнь в домике Ивана Гаврилыча много скрашивалась еще присутствием стараго друга Филиппа Осипыча Шинка" рейка, который исправно являлся сюда кажиый вечер, чтобы поговорить о Малороссии, сиграть в робер и поесть какой нибудь хохлацкой постряпеньки. Политикой Филипп Осипыч не занимался: а, ну, ее к лысому бису! Когда он входил в переднюю, то под его ногами половицы начи вали жалобно скрипеть: дюжий бил человек, настоящий "драбант", как называл Иван Гаврилыч своего друга. Если Филипп Осипыч не приходил вечером, все начинали чувствовать, что как будто чего-то не достает, хотя сам по себе друг дома меньше всего на свете заботился о развлечении других: ввалится в комнату, мотнет головой и засядет на диван, откуда уже не шевельнется до самаго момента, когда все отправляются "трохи закусить". И говорить Филипп Осипыч не любил кроме своей поговорки, которую повторял каждый раз, когда входил в гостиную: "Про вовка промовка, а вовк у хату". Все обязательно смеялись, и сам Филипп Осипыч тоже, разглаживая свои серые усы. Ходил он в каких-то невероятных балахонах, бриль подбородок, а шею затягивал шелковой черной косынкой, как это делали ветхозаветные приказные. Крупное лицо с большими глазами дышало упрямством и спокойствием.
-- Самый упрямый чоловж,-- характеризовал своего друга Иван Гаврилыч в глаза и за глаза:-- як индык...
Филипп Осипыч только улыбался и потряхивал головой. Сам Иван Гаврилыч тоже был упрям и большой формалист, хотя эти два качества самым удивительным образом переплетались у него с добротой. Они были знакомы давно, еще по заводской службе-Филипп Осипыч в крепостное время был заводским кассиром.
Когда устроивались маленькие хохлацкие праздники, в роде малороссийской каши, какой нибудь необыкновенной бабы, необыкновеннаго борща и запеканки,-- Филипп Осипыч являлся самым желанным гостем, и без него праздник был не в праздник, потому что никто так не умел поесть, выпить и похвалить тароватую хозяйку. Анна Петровна даже краснела в ожидании "апробации" и решения Филиппа Осипыча.
-- Тильки недобро люди не пьють... говорил этот "сведущий человек", смакуя запеканку или варенуху.-- На самисеньке дно пав...-- прибавлял он, выпивая старинный серебряный стаканчик.-- Оце гарно! А в менетака голова, то не зашумить с разстопляной смолы, якой в пекли чорты гришных мучат...
По части всякой хохлацкой стряпни Анна Петровна была великая мастерица и притом кого нибудь угощать у нея было в крови, особенно из своей хохлацкой братии, провертывающейся в Сибири. Хохлов откапывал где-то Филипп Осипыч и вел к Анне Петровне, как домой, а там уж и праздник готов -- и варенуха, и галушки, и вареники, и еще варенуха, и неизбежная каша. За едой долгие "розмовы" про свою Украину, а потом импровизированный праздник заканчивался общей просьбой:
