Читаем Дурной сон (ЛП) онлайн бесплатно

Переводчик: Дмитрий С.

Редактор: Виктория К.

Вычитка и оформление: Виктория К.

Обложка: Виктория К.

Бьянка

Не было никаких причин подозревать, что моя жизнь изменится той жаркой южной ночью, когда на пороге дома моей матери появился еще один мужчина.

Все началось так же, как и в любой другой вечер пятницы в семье Бельканте. Моя мать, Аида, была в своей ванной комнате с волосами, уложенными в толстые розовые бигуди, и смотрела на свое лицо в отражении старинного голливудского трюмо, которое нам удалось спасти из нашего старого дома. Из шаткого проигрывателя, стоявшего на краю ее розовой ванны, доносилось громкое пение Фрэнка Синатры. Я знала наизусть все слова всех его песен, и меня тошнило от них.

Мне надоели ее любимые песни о любви так же, как мне надоела ее бесчисленная череда любовников.

Прошел ровно месяц с тех пор, как она вышвырнула на обочину последнего, а она уже встречалась с новым мужчиной.

Даже в сорок пять лет моя мать была необычайно привлекательной. Сочетание ее глубоко загорелой кожи оливкового оттенка, подаренной отцом-итальянцем, с бледным облаком завитых светлых волос и темно-синими глазами мгновенно притягивало взгляд. А потом было ее тело. Изогнутая, как Венера на знаменитой картине Боттичелли, Аида Бельканте одевалась так, чтобы подчеркнуть свои пышные формы, с тех пор как была еще девочкой, а средний возраст только усовершенствовал ее стиль.

Я сидела рядом с проигрывателем на бортике ванны и смотрела, как она наносит пудру на щеки пушистой кисточкой, гадая, сколько часов в своей жизни она, должно быть, потратила на то, чтобы украсить себя для мужчин, но мне было лень подсчитывать.

— У Брэндона сегодня был эпизод, — легкомысленно напомнила я ей, потому что, если она почувствует «тон» в моих словах, то иррационально разозлится на меня за то, что я заговорила. Каждая хорошая итальянская девушка знает, что разговоры в спину — это семейный эквивалент богохульства. — Он очень слабый. Я думаю, он будет рад, если ты захочешь остаться дома сегодня вечером и посмотреть с ним фильмы Марвел.

Мама рассмеялась, легко и женственно, как ноты в духах Шанель, которые она экономно распыляла на каждое запястье и точку пульса на шее. Это был последний флакон, который подарил ей мой отец, и она уже выжала из него все, что могла.

— Бьянка, cara mia¹, вот почему ему так повезло, что ты есть в его жизни, — драматично похвалила она, повернувшись ко мне лицом, ее накрашенные розовым губы надулись, когда она послала мне воздушный поцелуй. — Ты просто святая.

Это был вечер пятницы, мне было семнадцать лет, и я проводила еще один вечер дома со своим семилетним братом. Это не угнетало меня так сильно, как могло бы, если бы я не провела всю свою жизнь, заботясь о Брэндоне, как о собственном ребенке. В жизни, которая дала мне не так уж много, Бог или что-то в этом роде сочли нужным дать мне лучшего брата во всем мире.

Поэтому я не злилась на маму за то, что она снова взвалила на меня обязанности няни.

Я злилась на нее за то, что ей было совершенно наплевать на то, что у Брэндона случился очередной приступ, второй за последние несколько недель. Они случались все чаще, и нам отчаянно требовалось отвезти его к специалисту, но у нас не было на это денег.

— Если бы ты оставалась дома по вечерам, я могла бы брать лучшие часы в закусочной, — предложила я. — Мы могли бы позволить себе несколько новых платьев, может быть, еще один флакон Шанель.

И визит к специалисту, — не стала я говорить вслух.

Аида сделала паузу, как я и думала. Ничто не интриговало ее больше, чем деньги и красивые вещи.

Не в первый и даже не в тысячный раз я задалась вопросом, что мой отец когда-либо видел в ней помимо красивого лица и формы. Сам он был ужасно несовершенен, но, по крайней мере, он был человеком серьезным.

— Не волнуйся, cara, у тебя появятся морщины. Кроме того, у меня все под контролем. Этот мужчина, с которым я встречаюсь, очень богат.

Я закатила глаза, когда она отвернулась к зеркалу и начала осторожно распускать волосы с бигудей, толстые локоны медовой блондинки падали вокруг ее полной груди.

Она всегда пыталась решить наши проблемы, подцепив какого-нибудь мужчину, который неизбежно избалует ее, полюбит на время, а потом снова оставит с разбитым сердцем и без средств к существованию.

Это была серия повязок на зияющую рану.

Между работой в закусочной и уходом за Брэндо у меня было не так много времени на учебу, но я получала одни пятерки и работала волонтером в организации Habitat for Humanity², так что у меня были все шансы получить стипендию в каком-нибудь университете.

В конце концов, ни один мужчина не собирался решать наши проблемы.

Я знала это.

— То, что он богат, не означает, что он поделится этим богатством с нами, — мягко заметила я, ковыряя отслоившийся темно-синий лак на большом пальце.

Аида снова рассмеялась; тон был снисходительным, как будто она просто успокаивала свою глупую дочь.

Между нами двумя я не была глупой, но, опять же, я знала, что спорить с ней бессмысленно. Моя мать прожила свою жизнь точно так же, как и до встречи с моим отцом. Бесполезно было ожидать перемен сейчас.

— Он из Нью-Йорка, — продолжала она своим трепетным, придыхательным тоном. — Он владеет несколькими компаниями из списка Fortune 500³ и часто приезжает сюда по делам.

Я нахмурилась. Мы жили в городе, который по размеру и значимости напоминал мокрое пятно на карте Техаса. Не было никаких причин для чьего-либо визита, если только он не связан с нефтегазовой промышленностью или не проездом.

Я знала, что вряд ли этот человек мог заниматься бизнесом в этом районе, потому что в городе доминировала одна компания.

И эта компания принадлежала империи Константин.

А Аида, несмотря на свою легкомысленность, никогда не стала бы встречаться с другим Константином, даже если бы он был богат и доступен.

Не после того, как последний Константин разрушил ее жизнь.

В дверь постучали.

Три резких, отрывистых удара по дереву, которые прозвучали для меня как звон смертного колокола.

— Cara, открой для меня, ладно? — Аида мурлыкала, распушив волосы, затем сбросила шелковый халат, обнажив старый, но тщательно ухоженный корсет La Perla и комплект чулок глубокого красного цвета. — Пригласи его войти.

Ей не нужно было говорить мне, что ей нравится заставлять своих мужчин ждать немного дольше, чтобы создать предвкушение, прежде чем она предстанет во всей своей умопомрачительной красе. Это была песня и танец, которые мы исполняли с тех пор, как пять лет назад умер отец.

Тем не менее, я стиснула зубы и повернулась на пятках, чтобы выполнить ее приказ, бормоча себе под нос. Я отвлеклась на раздражение: от его всплеска в крови, как от молочной кислоты, задрожали руки, когда открывала входную дверь из кухни, чтобы впустить еще одного из длинной череды маминых любовников.

Поэтому я не была готова к тому зрелищу, которое ожидало меня.

Это был человек, скрытый тенью, потому что свет на нашем крыльце не горел уже несколько месяцев, и никто не позаботился о том, чтобы поменять лампочку. Он носил тьму, как мантию, накинутую на широкие плечи, как король какого-то подземного мира. На его манжетах были бриллианты, на загорелом запястье сверкали серебряные часы с драгоценными камнями, вделанными в циферблат, и единственная изысканная красная роза в татуированной руке. Выражение его свирепых, грубо высеченных черт было царственным, холодным и надменным. Он посмотрел на меня сверху вниз своим ястребиным чутьем, как будто соизволил удостоить меня, простого смертного, своим присутствием, но ему это не нравилось.

Я сглотнула, впервые в жизни пораженная видом мужчины.

Дело было не в его красоте, хотя, несомненно, его сильные черты лица на оливковом оттенке кожи, его рост и внушительная фигура, его густые, искусно взъерошенные черные волосы — все это было достаточно красиво, чтобы заставить плакать художника. Аида и раньше встречалась с красивыми мужчинами, но они никогда не оказывали на меня такого сильного воздействия.

Это был взгляд его бледно-зеленых глаз.

Взгляд, который говорил: «Я призываю тебя согрешить».

Взгляд, который приветствовал твои самые темные желания.

Взгляд, который пронзил мое нутро и притянул меня на шаг ближе, чтобы я могла почувствовать его запах — дымный и теплый — и проследить точный путь шрама, сморщивающего кожу от его левого уха до уголка рта.

— Ты когда-нибудь слышала о личном пространстве?

Я моргнула, на мгновение, онемев и оцепенев, поскольку его вид доминировал над всеми остальными моими чувствами. Поэтому мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он оскорбляет меня голосом, сочащимся ядовитым презрением.

Я снова моргнула, мой рот растянулся в шокированном «О».

— Прости?

Одна чернильная бровь поднялась, густая и режущая, так что на его лице появилось вечное выражение отягченного презрения. Когда он заговорил, то это было медленно и слишком отчетливо, как будто обращался к имбецилу.

— Лич-но-е про-стран-ство. — Одна татуированная рука, та, что с блестящими часами, сделала пренебрежительный жест между нашими телами, костяшки пальцев коснулись моей груди. Его рот сжался, что заставило меня задуматься, было ли это так случайно, как казалось.

Мои соски запульсировали под толстовкой, но ткань была слишком плотной, чтобы выдать меня.

Гнев вспыхнул в моей крови, как запоздалый фитиль, жар вырвался из моего сердца, чтобы воспламенить все мое тело. Я не отодвинулась. Более того, я сделала один смелый шаг ближе и уперла руки в бока. Моя голова была откинута назад под неудобным углом, чтобы поддерживать зрительный контакт с этим высоким зверем-мужчиной, но мне было все равно.

Этот осел не будет встречаться с моей матерью.

Я оскалила на него зубы.

— Если ты так обычно приветствуешь семью своей девушки, то неудивительно, что ты все еще был холост, когда встретил мою мать, и еще менее удивительно, почему после сегодняшнего вечера ты снова будешь одинок.

Медленная ухмылка, почему-то более порочная из-за своей расчетливости, завладела его красивым лицом и сделала его остро красивым.

— Ты действуешь, исходя из предположения, что Аида достаточно заботится о твоем мнении, чтобы прекратить наши отношения, потому что тебе стыдно, что я поймал тебя на том, что ты заигрываешь со мной.

Мой рот открылся, а затем закрылся. Я чувствовала себя как рыба на суше, задыхаясь. Никогда в жизни я не сталкивалась с таким грубым, ужасным человеком.

— Заигрывала с тобой? — Я чуть не топнула ногой от возмущения, но сумела сдержаться. — Ты появился у нас на пороге и так разговариваешь с подростком? Какому мужчине нужно опускать маленькую девочку, чтобы почувствовать себя большим, а?

— По крайней мере, ты признаешь, что ты маленькая девочка, — сказал он с напускной гордостью. — Ты простишь меня, если мне наплевать, что ты обо мне думаешь? Я встречаюсь с твоей матерью. А не с тобой. — Его бледный взгляд, такой светло-зеленый, что он светился почти неестественно, казалось, впился в меня. Мимо моих темно-синих глаз прямо в мой мозг, читая мои мысли, как рентгеновский аппарат читает кости. — Хотя очевидно, что ты хотела бы, чтобы все было по-другому.

Негодование клокотало в моей груди, легкие наполнялись паром, ребра скрипели, грозясь обрушиться на пылающее гневом сердце.

Я была довольно симпатичной девушкой, хотя и знала, что я не Аида Бельканте. Тем не менее, достаточно ее парней приударяли за мной, когда она не смотрела. Они хватали меня за задницу, когда я тянулась за тарелкой с хлопьями, делали развратные комплименты в бассейне, смотрели, как я иду в свою комнату, когда выхожу из душа. Все они были одинаковыми, жаждущими, чтобы какая-нибудь женщина заставила их почувствовать себя королем. Поэтому его комментарий задел меня больше, чем следовало.

В жизни моей матери я имела дело с бесчисленным количеством мужчин, но никогда с таким, как он.

Демон в костюме, который стоит дороже, чем трехмесячная арендная плата.

Я взяла себя в руки, встала во весь свой рост — пять футов три дюйма — и пригвоздила его взглядом, который, как я страстно желала, был способен убить его.

— Я бы не стала встречаться с таким придурком, как ты, даже если бы ты был последним чертовым мужчиной на планете.

Он уставился на меня, совершенно невозмутимый, его идеальное, глупое лицо было образцом симметрии.

— Я не встречаюсь с маленькими девочками. Ты бы не знала, что со мной делать, а у меня нет терпения учить неуклюжих девственниц. А теперь будь полезна и позови ко мне свою мать.

— Ты знаешь, что я скажу своей матери, что ты так со мной обращался, — предупредила я сквозь зубы.

Его моргание было замедленным осуждением моего характера.

— Да. Я ожидаю, что маленькие девочки будут болтать.

— О, ты здесь, — позвала моя мама своим хриплым голосом откуда-то позади меня. — Бьянка, не заставляй беднягу оставаться на холоде.

Я колебалась, глядя в эти бездонные глаза, такие же холодные и бледные, как арктическая тундра, и задавалась вопросом, какого монстра моя мать просила меня пригласить в наш дом.

— Бьянка! — пригрозила она.

Мне было семнадцать, девять месяцев отделяло меня от свободы, но я на годы опережала своих сверстников в зрелости, потому что перестала быть ребенком в тот момент, когда четыре года назад у моего младшего брата диагностировали эпилепсию. Я была главной няней Брэндо с самого его рождения, потому что Аида не отличалась материнскими качествами, и у нас не было денег на няню, как это было, когда я была маленькой, но закон гласил, что, поскольку она старше и провела несколько часов, выталкивая нас из своего влагалища, моя мать заслуживает права делать выбор жизни для двух жизней, которые едва замечала в большинстве дней.

Именно поэтому я стала называть ее «Аида» вместо «мама», когда достигла половой зрелости и поняла, что должна взять на себя ответственность за Брэндо и за себя.

Она приводила в нашу жизнь мужчин, не задумываясь о нас.

Мужчин, которые приставали ко мне. Мужчин, которые высмеивали Брэндо за то, что он мочился в штаны после некоторых приступов. Мужчины, которые обращались с Аидой, как с красивым мусором, чем-то, чем можно владеть и пользоваться без всякой необходимости в любезностях.

Это раздражало и было глубоко несправедливо.

Но я привыкла к этому.

Поэтому не стала с ней спорить, хотя мне хотелось хлопнуть дверью перед холодным, высокомерным лицом мужчины, стоявшего у нашей двери, потому что у меня было такое чувство. Такое, которое возникает в глубине живота, когда ты знаешь, что что-то не так, такое, от которого волосы встают дыбом, когда гроза бьется в воздухе за несколько минут до своего наступления.

Я бросила еще один взгляд на ее последнего завоевателя и отошла в сторону, чтобы впустить его в наш дом.

В нашу жизнь.

Ухмылка, которую он мне продемонстрировал, была короткой, блестящей вспышкой белых зубов между твердыми губами. Это был... триумф. Злой. Улыбка мародера, радушно приглашенного в деревню, которую он намеревался разграбить.

Дрожь впилась злобными зубами в основание моей спины и пронзила позвоночник.