Читаем Друзья и соседи онлайн бесплатно

В восемь часов утра Люба садилась на своё место и открывала окошко, над которым висела табличка — «Приём телеграмм».

Так начинался её трудовой день.

Телеграммы проходили разные. И деловые, и поздравительные, и ласковые. Они кончались словами — «привет, жму руку», «целую». Таких было почему-то особенно много. Потом ещё попадались слова — «лапочка», «солнышко», «зайчик».

Люба часто удивлялась — сколько существует на свете смешных и ласковых слов.

Если телеграмма была забавной, Люба на мгновенье поднимала глаза на автора и почти всегда встречала застенчивую улыбку.

Когда началась война, Люба попросилась на фронт, но её не пустили, и она осталась на старом месте, по— прежнему принимала телеграммы, которые стали совсем другими. Она могла не читать газет и не слушать сводок. Война жила в её телеграммах.

Когда фронт находился близко, к Любиному окошку подбегали офицеры в полушубках, с обветренными лицами. Успевая улыбнуться, они давали телеграммы в Свердловск, в Челябинск, в Ташкент.

Одну она запомнила: «Победа будет за нами, целую, когда вернётесь домой — обязательно привезите дыню».

Надо же, сводки ещё тревожные, а младший лейтенант уже требовал дыню.

А потом телеграммы, похожие на эту, начали появляться всё чаще и чаще.

В апреле сорок пятого Люба праздновала день рождения. Ей исполнился двадцать один год. Пришли подружки, ели, пили чай со сгущёнкой и веселились. Близость победы чувствовалась во всём — в сиянии солнца, в звоне ручьёв и даже в телеграммах.

И победа пришла!

В памяти Любы навсегда сохранился майский вечер. Над городом гремел салют из тысячи орудий. Разноцветные лучи прожекторов скрещивались в небе, и казалось, над Москвой построена огромная беседка. Люди стояли под её сводами плечом к плечу, и, вероятно, от такой весёлой тесноты беседка, сотканная из лучей, представлялась Любе маленькой, возведённой только для неё.

Сколько было в эти дни телеграмм!..

Они лежали горой на её столе. Аппараты стрекотали без умолку, и счастливое слово — победа — шло через все телеграммы.

Так начались мирные дни. Сотни телеграмм принимала Люба. Она мельком прочитывала их и видела, как в телеграммах воскресала жизнь.

Люба не выезжала из Москвы, но обо всём, что происходило далеко, за сотни и тысячи километров, она читала на телеграфных бланках: «Люди выехали», «Железо отгружено», «Архитектурный проект утверждён», «Поздравляем восстановлением завода, выпуском первого трактора».

А потом, когда в Кремле заседала сессия Верховного Совета, вновь появилось слово — «пятилетка». Оно стало встречаться так часто, как в недавнем прошлом слово — «победа». К Любе приходили инженеры и хозяйственники. Они всегда торопились. Один просил ускорить погрузку автопокрышек, другой требовал смету, третий сообщал цифры, целые колонки цифр.

Любе хотелось помочь каждому — и этому со сметой, и этому с погрузкой автопокрышек. Но люди, видимо, на неё не рассчитывали. Получив квитанции, они исчезали так же быстро, как появлялись.

Как-то в её окошко заглянул военный. Она заметила погоны капитана и молодое, неуловимо знакомое лицо. Капитан протянул телеграмму. Медленно считая слова, Люба старалась вспомнить, где и когда она видела этого человека.

А капитан молча стоял у окошка, и, если бы кто-нибудь поглядел на него со стороны, он бы непременно заметил, что капитан любуется этой светловолосой девушкой, сосредоточенной и быстрой.

— Два двадцать пять, — сказала Люба и встретила его взгляд.

Капитан уплатил, взял квитанцию, улыбнулся, сказал «спасибо» и ушёл.

Люба приподнялась, проводила его глазами и поймала себя на мысли о том, что ей хочется, чтобы он забыл взять сдачу, чтобы… чтобы он просто вернулся.

На другой день капитан пришёл опять, Люба улыбнулось. А он почему-то смутился и спросил:

— Можно дать телеграмму?

— Конечно, — сказала Люба.

Капитан взял бланк, подумал и написал несколько строк. Люба приняла телеграмму и стала считать слова, подчёркивая их пером: «Я совсем одинокий, ответьте, есть ли у меня надежда. Алексей»,

Люба прочитала адрес — Малая Молчановка, дом 8…

— Вы забыли указать фамилию адресата, — сказала она, не глядя на капитана.

— Фамилию? — капитан помедлил. — Иванова.

Он получил квитанцию и ушёл.

— Иванова, — повторила Люба, — странно как… И я Иванова. Но адрес… адрес совсем другой.

Она вздохнула и вдруг подумала о себе. Она уже вполне взрослая, давно работает, помогает людям признаваться в любви, побеждать разлуку, верить, надеяться… Но всё это другим.

Она держала в руках телеграмму: «Я совсем одинокий…»

Капитан пришёл спустя два дня. Он поздоровался и подал заранее написанную телеграмму: «Я жду ответа. Алексей». Адрес был тот же.

Люба оформила телеграмму. Капитан ушёл, оглянувшись на ходу, и лицо его снова показалось Любе знакомым.

И тогда ей пришла в голову мысль. Она взяла чистый бланк и решительно написала несколько слов…

Капитан явился через день. Вместе с телеграммой он протянул ветку мимозы.

— Спасибо… — сказала Люба и покраснела.

На листочке было написано: «Мы почти не знаем друг друга, но я всё равно хочу надеяться. Алексей».

Люба считала слова и чувствовала, как стучит у неё сердце. Потом, после его ухода, она поняла, что взволновало её. «Qhh» были мало знакомы. «Они» почти не знали друг друга. А этот Алексей, как видно, совсем без самолюбия!..

И тогда Люба решила: она вмешается, она должна поговорить с этой девушкой!..

… Вечером Люба пошла на Малую Молчановку. Под мялась на третий этаж, долго стояла у дверей квартиры' Внизу кто-то хлопнул дверью. «Глупо как, застанут меня у дверей. Будь что будет. Зайду». — И Люба нажала кнопку звонка.

Прошло несколько секунд, и дверь отворилась.

На пороге стоял капитан.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, извините, — сказала Люба, чувствуя, что от смущения забывает слова, — я хотела… Я…

— Заходите, — сказал капитан.

— Я не к вам… Я пришла к Ивановой…

— К Ивановой? — капитан вышел на площадку. — Здесь Иванова не живёт.

— Как не живёт? Малая Молчановка…

— Вас зовут Люба, да? — сказал капитан, — Зайдите. Я сейчас вам всё расскажу. Всё. Только не делайте такого сердитого лица.

Продолжая удивляться, Люба вошла в квартиру.

— Объясните мне. Я ничего не понимаю…

— Посмотрите на меня, только внимательно, — сказал капитан. — Помните, в декабре сорок первого вы засмеялась, когда я попросил, чтобы родители привезли мне из Ташкента дыню?…

— Ох, — с радостным изумлением сказала Люба, — так это были вы!.. Теперь я всё помню! Всё!..

— Ну вот, а теперь слушайте дальше. Я недавно снова увидел вас, но знакомы-то мы не были. И тогда я в шутку послал грустную телеграмму на свой адрес. А потом ещё одну. Когда я отправил вторую и понял, что моя шутка успеха иметь не будет, я принял решение прийти к вам сознаться и… и просто познакомиться…

— Ну, и что же вы? — тихо спросила Люба.

— На следующее утро я получил…

Капитан достал из кармана вчетверо сложенную бумажку. Это была её телеграмма: «Нельзя быть такой жестокой, вас любит скромный хороший человек. Приветом Люба».

— Когда я получил телеграмму, в которой вы меня назвали хорошим, я догадался, что это вы хорошая — потому, что захотели мне помочь в трудные минуты жизни…

Люба улыбнулась:

— Когда вы ещё не были капитаном и про дыню телеграфировали, я уже тогда заметила, что у вас очень весёлый характер,

Назавтра они встретились опять. Гуляли вечером по Садовому кольцу, держась за руки, и говорили о жизни. Они остановились у планетария и решили зайти, В планетарии была интересная лекция об устройстве вселенной.

Когда лекция кончилась, они вышли на улицу, твёрдо убеждённые в том, что вселенная устроена очень хорошо.

— Вы знаете, братцы, — сказал капитан Полухин, у художника Брюллова есть такая картина «Последний день Помпеи». Картина знаменитая. Там и извержение вулкана, и землетрясение, и всякие другие бытовые неудобства… Смотрю я сейчас на эту немецкую квартиру, в которой мы с вами находимся, и думаю, что Брюллову здесь, в городе Олау, работёнка бы нашлась — в смысле запечатлеть…

— Да, — сказал Санько. — Помпея местного значения.

Танкисты капитана Полухина ходили по квартире сбежавшего фабриканта. В квартире был полнейший разгром. Валялись раскрытые чемоданы, наспех связанные тюки, осколки стекла, сорванные портьеры. В стакане на тумбочке красовалась искусственная челюсть.

— Порядок, — сказал Логинов. — Дал хозяин ходу! Зубы и те забыл.

— Не до зубов, — сказал Санько, — он ноги-то еле унёс.

Полухин наклонился и поднял конверт.

— Прочитайте, товарищ капитан, — сказал Логинов. — Интересно, что за письмо. Вы ж знаете немецкий.

— Знаю немного. Адрес — Рихарду Шмерке…

— Шмерке? Это, значит, фамилия этого… зубовладельца?

— По-видимому. Письмо ещё из Польши… «Дорогой дядя! Новости у нас такие. Сегодня перед строем выступил обер-лейтенант и сообщил, что в ближайшие дни возможны крупные неприятности. Тогда этот идиот Вагнер из фольксштурмистов сказал, что он слышал о том, что русские на нашем направлении уже прорвали фронт. Обер-лейтенант сказал Вагнеру, что он свинья и пораженец и только из уважения к его преклонному возрасту не набил ему морду…»

— Значит, уважил старичка? Ясно.

— «… Дорогой дядя, на всякий случай я бы вам посоветовал передвинуться поближе к Берлину. Может быть, имеет смысл уехать к тёте Грете в Рюдерсдорф. Если вы увидите кого-нибудь из семьи Вернера бакке, сообщите им, что Вернеру оторвало правую руку, но

Мюльбах из роты пропаганды объяснил ему, что он может теперь приветствовать фюрера левой рукой…»

— А если ему и левую оторвёт? — спросил Санько,

— Будет приветствовать правой ногой.

— А потом левой, — сказал Логинов, — всё правильно. Дальше, товарищ капитан.

— «… Это письмо вам передаст мой фронтовой товарищ Вилли Краус. Хочу предупредить, что, если он останется у нас ночевать, не кладите его в столовой, где серебро и ценные вещи. Могут быть неожиданности…»

— Хорош товарищ, — сказал Санько, — положите спать, но наденьте на него наручники. Интеллигенты!

— «… До свиданья, дорогой дядя. Передайте привет Мицци и, кстати, намекните ей, что мне кое-что известно о её шашнях с рыжим Мейером из полицейской дивизии. Ваш племянник Рудольф».

— Ничего, подходящее письмецо, — заметил Санько. — Смотрите, товарищ капитан, патефон коломенский. Земляк мой…

— Патефон? — Полухин быстро поднял крышку. — Хорошо. Очень хорошо. Послушаю ещё разок моё письмо.

Полухин достал из планшета маленькую патефонную пластинку из прозрачного целлулоида и завёл патефон. Видавшая виды пластинка захрипела, и вдруг танкисты услышали женский голос:

— Здравствуй, Павлик!.. Это письмо я наговариваю в Москве, в студии звукозаписи, где работает Василий Иванович.

Павлик, родной! Из твоего последнего письма я узнала, что вы сейчас под Сталинградом. В сводках сообщают, что там идут сильные бои… Павлик, любимый, я очень волнуюсь. Все мы здесь уверены, что фашисты Сталинград не возьмут.

— Историческое предвидение у девушки, — сказал Санько.

Капитан слушал пластинку, закрыв глаза.

— … У меня всё благополучно, Павлик. Я часто думаю о тебе, и вот я снова вижу тебя перед собой.

— Товарищ капитан, — тихо сказал Санько, мы, пожалуй, пойдём с Логиновым, а то тут сейчас личное начнётся на пластинке. Я ведь её слышал, знаю…

— Ничего, — задумчиво сказал Полухин, — можете остаться.

— … Если бы знал, Павлик, как я хочу обнять тебя хочу поцеловать в глаза, в правый и в левый… Говорят' что, если поцелуешь человека в глаза, он потом долго видит перед собой ту, которая поцеловала…

— Это правильно, — серьёзно заметил Санько.

— … А может быть, это глупости, Павлик? — спросила девушка с пластинки.

— Нет, это правильно, — подтвердил Санько.

Полухин улыбнулся, а пластинка продолжала звучать:

— … Павлик! Прошу, береги эту пластинку. Пусть она всегда будет с тобой. Когда будет трудно или грустно, заведи патефон, он у вас там, наверное, есть где-нибудь, и послушай меня.

Павлик! Мне техник делает знаки, что пластинка вот — вот кончится. Помни, Павлик, я жду тебя. Мы все уверены в нашей победе.

Я люблю тебя. Крепко целую! Целую, целую, целую, целую, целую…

Пластинка повторяла — «целую, целую».

Санько деликатно кашлянул:

— Товарищ капитан, поправьте мембрану, она заела малость.

— Ничего, меня это устраивает. Пусть!..

— … Целую, целую, целую, — неслось с пластинки.

Полухин легко коснулся мембраны.

— … И желаю успеха во всём, — сказала девушка. — Передай привет своим боевым друзьям…

— Это нам, между прочим, — с удовольствием отметил Логинов.

— … И ещё передай привет Волге. Твоя Таня.

Пластинка снова захрипела, и диск остановился.

— Смотрите, — восхищённо сказал Санько, — казалось бы, что — простая техника, а как душу освежает, а?

— Просит передать привет Волге, — сказал Логинов, — а Волга, она где осталась!

— Да, — задумчиво сказал Полухин, — поклонимся Волге, но уже на обратном пути.

— Когда из Берлина будем домой возвращаться, верно? — спросил Логинов.

— Точно.

— Вы знаете, товарищ капитан, — сказал Санько, я вот подумал, если бы у меня в Саратове была такая звукозапись, я бы Любу свою попросил высказаться на пластинку по вопросу о нашей будущей жизни. Она, может, сказала бы — я тебя ожидаю, Алёша, и слушаю приказы, и так вы здорово наступаете, уже перешли Одер, и с каждым днём ты от меня всё дальше и дальше…

— А значит, что встреча ваша всё ближе и ближе. Понял, какая диалектика?

Полухин спрятал пластинку в сумку и пошёл к выходу. Санько и Логинов пошли за ним.

На улице у дома, крытого черепицей, Санько вдруг обнял за плечи Логинова.

— Хорошо тебе, Коля. Никакая тебя звукозапись но беспокоит. Холостяк!

Санько махнул рукой и, уже спускаясь в люк, вдруг обернулся к Логинову:

— Слушай, Коля, как же это мы так ушли?

— А что?

— Мы ж зубы забыли.

— Какие ещё зубы?

— Хозяйские, что в стакане лежат.

— А на кой ляд тебе эти зубы? — спросил Логинов, предвкушая шутку и заранее улыбаясь.

— Мне-то они, конечно, не нужны. Мне своих девать некуда. Я хотел бы их передать при случае этому… как его… Шмерке. Пусть, окаянный, кусает себя за икры и за прочие места, что потянуло их к нам в сорок первом году!..

— Заводи! — послышалась команда.

Почти одновременно громыхнули моторы.

Головная машина рванулась вперёд, и вслед за ней по узкой улице немецкого города Олау в сиреневом облаке дыма и пыли двинулись наши танки.

Если вас не затруднит, будьте добры, опустите это письмецо в Москве. Прямо в ящик опустите. Ну, если конечно, у вас время свободное найдётся, вы уж тогда лично передайте. Приятно бывает, когда с фронта живой привет привозят. Это точно.

У меня такой, знаете ли, интересный случай на почве живого привета произошёл.

Это весной было. Вызывает меня командир полка и даёт приказание вылететь в Москву в командировку. Ну, я, конечно, собираюсь. Москвичи по-быстрому письма пишут.

Подходит ко мне капитан Соколов.

— Ты, — говорит, — Клименко, в Москву летишь?

— Точно, — говорю, — в Москву.

— Скоро?

Я говорю:

— Заправимся и полечу.

— У меня, — говорит, — Клименко, к тебе просьба.

Я говорю:

— Слушаю.

Он улыбается и говорит: