Читаем Драгоценность, которая была нашей онлайн бесплатно

Слева от изголовья кровати стояла пустая бутылка из-под шампанского «Брют  Империал» с красной фольгой на горлышке — такая же пустая, как бокалы для шампанского рядом с бутылкой и на столике по другую сторону кровати. Пустота полнейшая. Рядом с Шейлой на кровати, заложив руки под затылок, неподвижно лежал худощавый, тонкокостный мужчина, на вид ему было чуть больше сорока — на несколько лет старше ее. Он лежал с закрытыми глазами и не открыл их, когда она откинула со своей стороны пуховое одеяло в цветочек и быстро встала, всунув ноги в шлепанцы с меховой оторочкой и набросив шелковый халатик, спрятавший несколько переспелые груди, живот и бедра. Затем подошла к окну. Да, октябрь заканчивается.

Если бы она заглянула в свою записную книжку — фирменную вещицу Оксфордского университета, то узнала бы, что в эту среду солнце заходит в 16.50. На предыдущей неделе часы перевели на час назад, и ночи побежали быстрее. Она долго путалась с этим переводом часовых стрелок взад-вперед, пока не приспособилась к специальному напоминанию Оксфордского радио о том, что осенью стрелки на циферблате переводятся на час вперед, а весной на час назад. Это несколько облегчило ей жизнь. За окном уже стемнело, хотя по часам еще рановато. По оконной раме стучит и стучит нудный дождик. Асфальт внизу ярко отсвечивает черным антрацитом, и на нем оранжевым пятном отражается свет уличного фонаря.

Когда она еще училась в начальной школе, учитель дал им задание: нарисовать Темзу; и все мальчики и девочки нарисовали реку синей. И лишь она нарисовала по-другому. И тогда учитель торжественно объявил, что только у юной Шейлы, единственной из всех, прирожденный глаз художника. Почему? Да потому, что Темза вполне могла быть серой, белой, коричневой, зеленой или желтой — словом, какой угодно, но отнюдь не тех цветов оксфордской синей и кембриджской голубой, кобальтовой и ультрамариновой акварели, к прямоугольным брусочкам которых тянулись все смоченные водой кисточки в классе. И велел всей группе начать сначала и попробовать нарисовать так, как видят, и выбросить из головы все, что изображают на открытках и во всяких там альбомах. Всем-всем, кроме Шейлы, потому что Шейла нарисовала воду черной.

И вот сейчас улица под ней блестела чернотой.

Да.

Сейчас все ей представляется только в черных тонах.

Шейла плотнее запахнула халатик и поняла, что он не спит, наблюдает за ней, возможно, думает о жене или какой-нибудь другой женщине. Почему она не велит ему убираться вон из ее постели и вообще из ее жизни? Неужели правда, что она нуждается в нем больше, чем он нуждается в ней? Так было не всегда.

Произнести это оказалось трудно, очень трудно, но она сказала:

— Еще совсем недавно мы были такими счастливыми, ведь правда?

— Что? — «О» прозвучало с резкой отчетливостью.

Тогда она повернулась и взглянула на него: вон он лежит, усики соединяются с аккуратно подстриженной вандейковской бородкой, образуя вместе с ней округлое обрамление рта, который иногда казался ей совсем маленьким, нарочито поджатым, таким, да-да, таким самодовольным!

— Мне пора! — Он резко поднялся, рывком опустил ноги на пол и потянулся за рубашкой.

— Увидимся завтра? — тихо спросила она.

— Нам трудно не видеться, верно? — Эти слова он произнес, отчеканивая каждый слог, как принято было в старину у педагогов, славившихся своей педантичностью. Только чуть-чуть шепелявил.

— Я имела в виду — потом.

— Потом? Невозможно! Невозможно! Весь завтрашний вечер мы должны посвятить нашим американским клиентам. Согласись, что это необходимо. Исключительно важное дело, ты же сама знаешь. Хорошо, если мы освободимся часам к десяти. Или ты думаешь иначе? А потом...

— А потом ты конечно же должен бежать домой.

— Еще бы! И ты прекрасно знаешь, почему я должен бежать  домой. При всех твоих недостатках в уме тебе не откажешь.

Шейла уныло кивнула:

— Ты мог бы забежать сюда  до того, как мы начнем.

— Нет!

— Могли бы выпить немного, что в этом плохого? Подкрепились бы перед...

— Нет!

— Понимаю.

— К тому же для твоей печени и прочих органов полезно делать перерыв, хотя бы изредка, а? Ну, хотя бы дня два в неделю? Неужели ты не можешь, Шейла?

Он быстро оделся, и теперь его тонкие пальцы возились с галстуком-бабочкой, придававшим ему небрежный декадентский вид. Она не нашлась, что бы такое еще добавить, сказать ей было просто нечего. Она снова повернулась к окну и тут же почувствовала на плече его руку, когда он торопливо чмокнул ее в затылок. Затем внизу хлопнула дверь. Шейла печально смотрела на двигавшийся по тротуару черный зонтик. Потом погасила ночник, взяла  бутылку из-под шампанского и спустилась вниз.

Ей просто необходимо выпить.

Доктор Теодор Кемп быстро шагал под проливным дождем к своему дому, до которого было всего несколько минут ходьбы. Про себя он уже решил, что его связь с этой легкодоступной разведенной  женщиной, от которой он только что ушел, долго продолжаться не будет. Она становится обузой. Вполне возможно, он повинен в том, что теперь она с утра нуждается в двойной порции джина, что его  принимает очень и очень серьезно, все больше и больше отнимает у него времени, что готова многим рисковать, лишь бы их встречи продолжались. Ну, что же, это ее дело, лично он ничем рисковать не намерен. Ему, естественно, будет не хватать роскошных форм Шейлы, но уж очень сильно она прибавила там, где не надо.

Двойной подбородок... двойной джин...

Он искал для себя некоего подобия любви, но такой, чтобы не возникало никаких обязательств, и в течение нескольких месяцев полагал, что с Шейлой Уильямс нашел именно то, что нужно. Но это оказалось совсем  не так — он, Теодор Кемп, пришел к такому заключению! Есть и другие женщины — особенно одна, золотая рыбка, призывно вильнувшая ему хвостиком.

Войдя в подъезд многоквартирного дома на Уотер-Итон-роуд, куда (после аварии) они с Марион переехали два года назад, он стряхнул зонтик и тщательно пошаркал промокшими ботинками о толстый коврик. «Вот черт, неужели развалятся?» — подумал он.

В тот же вечер значительно позже, когда бар отеля «Юниверсити-Армс» в Кембридже уже закрывали железной решеткой, Джон Ашенден сидел здесь в полном одиночестве и размышлял о предстоящем дне. Прогноз погоды определенно внушал более радужные мысли, повторения потопа, охватившего в первой половине дня всю Южную и Восточную Англию (включая, как мы уже видели, и город Оксфорд), не предвиделось.

— Желаете что-нибудь еще перед тем, как мы закроемся, сэр?

Ашенден обычно пил бочковое пиво. Но он знал, что самый короткий путь к тому, чтобы увидеть мир в более розовом свете, открывает виски, и заказал себе большую порцию «Гленфидича», сопроводив заказ просьбой записать его на счет «Тура по историческим городам Англии».

Если установится более благоприятная погода, это во всех отношениях облегчит ему жизнь и уж конечно успокоит стенания, которые раздаются в его нынешней группе американцев:

— слишком мало солнца;

— слишком много еды;

— слишком много мусора;

— слишком рано вставать;

— слишком много ходьбы (особенно по поводу этого!).

Нельзя сказать, что компания особенно сварливая (не считая, конечно, одной женщины). В сущности, ее уровень чуть выше среднего. Двадцать семь человек. Почти все с Западного побережья, преимущественно из Калифорнии, в большинстве своем в возрасте шестидесяти пяти — семидесяти пяти лет — практически без исключения люди состоятельные; типичные «жертвы массовой культуры»: алкоголь, бридж, детективные романы, курение, экология. В первые дни тура он еще не терял надежды, что место в том перечне может занять «культура», ибо с тех пор, как перешел в ряды некурящих, его начинает тошнить, стоит только кому-нибудь из группы затянуться сигаретой между первым и вторым блюдом за обеденным столом. Но, увы, его надежды оказались тщетными.

Пролившийся в тот день над Кембриджем ливень заставил отменить экскурсии в Грэнчестер и на американское военное кладбище в Мэдингли. Такое изменение программы не вызвало восторга, особенно среди дам. Да и у самого Ашендена тоже. Он с самого начала старался быть их временным чичероне, до боли в шее задирал голову к позднеготическим сводам в Королевском соборе, а затем, не чувствуя уже под собой ног, таскался по Фицвильямскому музею, разыскивая немногочисленные картины прерафаэлитов, всегда пользующиеся популярностью у туристов.

— В Эшмолеане, мистер Ашенден, коллекция значительно богаче. По крайней мере, я так читала. Там Хант и... и Ми-лей. [2]

— Завтра вы сами решите, так ли это, верно? — уклончиво ответил Ашенден, подозревая, что эта одержимая леди позабыла (а возможно, никогда и не знала) имя художника, которое произнесла к рифму с «добрей».

У Ашендена никак не выходило из головы, что придется полностью оплатить эти несостоявшиеся экскурсии, для которых Кембриджская транспортная  компания должна была в этот день предоставить автобусы. А еще больше ему действовала на нервы  мысль о том, что придется просвещать и развлекать целый день всю эту кучу выживающих из ума подопечных. Он был (и знал это) достаточно компетентным сопровождающим и гидом. Однако в последние годы стал чувствовать, что  не в состоянии как следует справляться со своими обязанностями без регулярных отклонений от круглосуточного бдения, которое от него ожидалось, и взял себе за правило оставлять, когда это только оказывалось возможным, все послеобеденное время в  своем полном распоряжении, особо не вдаваясь в объяснение причин этого...

В ноябре 1974 года он попытался сдать вступительный экзамен по современным языкам в Кембриджский университет. Оценки, полученные им в средней школе, вселяли немалый оптимизм, и он позанимался на всякий случай еще один дополнительный семестр. Юный Джон прекрасно знал, что его отец считал бы себя счастливейшим человеком в графстве, если бы его сын поразил экзаменаторов своими лингвистическими нотациями. Но сын потерпел фиаско, и накануне Рождества в их почтовый ящик положили письмо:

Тем не менее краткое пребывание в Кембридже имело для него и свою добрую сторону. В те два дня, что он провел во втором общежитии Христианского колледжа, ему довелось разделять комнату с таким же, как и он, абитуриентом из Троубриджа — долговязым, необычайно начитанным пареньком, который помимо права на бесплатное изучение классических языков мечтал получить возможность обратить университет (а может быть, речь шла обо всей Вселенной?) в придуманную им самим неомарксистскую веру. Джон так и не разобрал толком, о чем там шла речь, но внезапно почувствовал, как влечет его к себе мир учености, интеллекта, горячечных фантазий, чувственности — особенно чувственности, о чем и понятия не имел в своей общеобразовательной школе в Лестере.

В день перед расставанием Джимми Боуден, троцкист из Троубриджа, сводил его на программу фильмов золотого века французского кинематографа, и Ашенден тут же влюбился в вызывающую, с хрипотцой в голосе проститутку, увидев, как она сидит, закинув ногу за ногу в тугих шелковых чулках, и небрежно прихлебывает абсент в какой-то жалкой забегаловке. Все это имело отношение, некоторое отношение к «синтезу стиля и сексуальности», как старался втолковать ему Джимми, заговорив его до самого утра. А затем Джимми встал в шесть часов и отправился продавать левую социалистическую газету.

Через несколько дней после того, как он получил уведомление об отказе в приеме, Ашенден вынул из почтового ящика открытку от Джимми — черно-белое фото могилы Маркса на Хайгетском  кладбище.

Он так и не ответил Джимми. И только по чистой случайности семь лет спустя во время  одного из туров встретил человека, знавшего Джимми Боудена...

Заняв первое место после экзаменов по обеим частям классического курса, на что он, конечно, был обречен с самого начала, Джимми получил право на бесплатную учебу в Оксфорде и занялся ранней письменностью этрусков, а потом, через три года, заболел и умер. Оказывается, он был сиротой, и его похоронили на Оксфордском кладбище среди  многих почивших, но в свое время выдающихся донов [3] и всего в каких-то двадцати футах от могилы самого Уолтера Патера. И все же, если сам Джимми и умер, то некоторая толика его наследия не умерла, так как Джон Ашенден продолжал много лет подписываться на несколько специальных киножурналов, печатавшихся и Англии и на континенте для кинофанатов, одним из которых он скоро сделался. Где и когда началось это падение (если  только это можно назвать  падением), он и сам не заметил.