Читаем Дождь: рассказы онлайн бесплатно

Услар Пьетри — один из крупнейших мастеров современной прозы. В его новеллах действительность предстает ослепительно резко — эта определенность беспокоит, вызывает тревогу: мы убеждаемся, что четко обрисованный мир заключает в себе нечто зловещее. Вместе с тем в подавляющем большинстве рассказов венесуэльский писатель исследует не только мир, но и сознание, его отражающее, причем это отражение не зеркально точное, а деформированное, причудливое, порой фантасмагорическое. Реальность обретает странный или угрожающий вид. Проникнуть в существо искусства Услара Пьетри можно, лишь открывая, что означает эта мучительная ясность и одновременно таинственность того, что он изображает.

Следя за судьбой героев, мы видим, сколь трудно для них познание бытия. Варавва не может постичь, что с ним происходит, за что его приговорили к казни и почему помиловали, за что распяли другого. «Варавва, — читаем мы в новелле, — казался каменной глыбой, едва тронутой рукой мастера». Но куда более грозной глыбой возвышается над ним история, и мысль разбивается об ее твердокаменность. Перед нами возникает мир, преломленный сквозь восприятие людей, зажатых в железные тиски обстоятельств, отчаянно рвущих путы и ставящих себя тем самым в положение преследуемых и, быть может, обреченных. Глаза беглеца, исполненные тоски и настороженности, фиксируют во враждебном окружении лишь нечто конкретное — это не созерцание пейзажа, не восхищение природой, а столкновение с ней. Опасность обостряет зрение, заставляет быть пристальным и зорким, но преследуемый, гонимый нередко видит не истинное положение вещей, а наваждения, миражи, галлюцинации (рассказ «Пляски под барабан»).

Грань между подлинным и мнимым стирается, сознание персонажей порою не в силах отличить фантомы от действительного. В «Чесночном поле» перед поденщиком является то ли во сне, то ли наяву образ той, кого он так исступленно жаждет; герою рассказа «Бычок на привязи» — заговорщику, которому грозит расправа, комната, где он прячется, напоминает камеру, кровать — операционный стол; он не знает, чего ждут кружащие в воздухе стервятники — то ли пока разделают бычка, то ли пока разделаются с человеком, неизвестно, в кого вонзится длинный узкий нож, который оттачивает Лоинас, маленький и коренастый, похожий на паука, стерегущего муху…

Автор ряда получивших признание романов — «Алые пики» (1938), «Путь в Эльдорадо» (1947), «Лабиринт фортуны» (1962), «Заупокойная месса» (1976, русский перевод — 1984), — Услар Пьетри и в новеллах обладает эпической мощью и объективностью. Но вместе с тем нас будоражит особый драматизм его малой прозы: все в ней происходит словно на лезвии бритвы — на стыке жизни и смерти, сошедшихся в беспощадной схватке.

Согласно Услару Пьетри, схватка эта упорна, жестока и вечна, она проявляется в самой разнообразной форме. Это схватка человека с природой, как в рассказе «Дождь», где политая потом земля трескается от засухи, гибнут с таким трудом взращенные посевы. Это схватка с различными болезнями — в «Олене» и «Синей мухе»… Но прежде всего это схватка с зараженным чудовищной социальной болезнью обществом.

Общество, изображаемое Усларом Пьетри, больно насилием. Это хронический наследственный недуг, длящийся столетия. Постоянно обращенная к нему опаленная жестокостью проза не могла бы появиться в более спокойной атмосфере — в ней отразились годы произвола, ни во что не ставящего жизнь и достоинство человека.

Истоки жестокости ом обнаруживает в древних ритуалах, а эпохе конкисты, когда завоеватели Америки жгли, насиловали и грабили, не ведая пощады (так, в рассказе «Прах» герой вспоминает, как шагал по трупам индейцев), и в гражданских войнах XIX века… Однако самое сильное воздействие оказали на художника непосредственные впечатления его юности. Родившись в 1906 году в Каракасе, Артуро Услар Пьетри рос, учился и стал публиковать свои первые статьи и рассказы в венесуэльской столице в годы правления Хуана Висенте Гомеса — безжалостного сатрапа, бросавшего в тюрьмы и казнившего каждого, подозреваемого в несогласии с режимом; пору эту запечатлел мужественный борец против диктатуры, выдающийся венесуэльский писатель Мигель Отеро Сильва в романе «Лихорадка» (1939). Черты Висенте Гомеса воплощены Усларом Пьетри в фигуре Апарисио Пелаеса в романе «Заупокойная месса». Герои рассказов писателя чаще всего не палачи, а жертвы, не гонители, а гонимые, гонимые страхом (трагикомическая новелла «Мул»), врагами («Королевский Кондор»), тоской по родному краю («Пляски под барабан»). Порою, ведомые неосознанной тревогой, персонажи Услара Пьетри сами устремляются навстречу гибели.

Подробно и бестрепетно вычерчивает автор эту дорогу к смерти. В новелле «Ночь в порту» рекрут бежит с корабельной службы, на которой его держат силой и могут засечь до смерти, и гибнет от бессмысленной животной ярости случайного собутыльника… Жестокость общества и жестокость человека, сходясь, образуют порочный круг.

Впрочем, едва ли не каждый значительный латиноамериканский писатель обращается к известному по слишком обильным примерам феномену, не случайно уже на многих языках обозначаемому испанским словом «виоленсия» — насилие. Но когда Жоржи Амаду или Габриэль Гарсиа Маркес изображают поднятую на дыбы, кровоточащую реальность, в широкой панораме воссозданной ими жизни варварская жестокость соседствует с веселой карнавальностью, пагубные заветы — с радостной жаждой обновления. В произведениях Услара Пьетри почти отсутствует животворная смеховая стихия. Исследуя ткань реальности вширь и вглубь, он ищет и находит одни лишь пораженные насилием клетки. Однако это вовсе не означает, что автор, раскрывая глубокий трагизм бытия, лишь бесстрастно констатирует замеченные им неизлечимые недуги.

Артуро Услар Пьетри, писатель большого мужества, не терпящий ни малейшей сентиментальности, сталкивает читателя с реальностью вплотную — без посредников и прикрас. Он изображает ее крайне сдержанно, но за этой сдержанностью угадывается не холодность, а боль и негодование. Подобно повествователю в рассказе «Симеон Каламарис», который проникается интересом, уважением и, наконец, дружеской любовью к незнакомому мертвому бродяге, воскрешает его судьбу и сживается с ней, писатель воскрешает судьбы тех, кому выпала самая тяжкая доля — неудачников, изгоев, жертв несправедливого общества, угрюмого и враждебного мира.

Герои Услара Пьетри упрямо бьются над тем, как заставить этот замкнутый мир открыть свои тайны. Нередко они полагаются на насилие — но признание, вырванное под пыткой, истине служить не может; один из самых мучительных рассказов — «Враг» — говорит о бессмысленности языка осатанелой вражды и о том, что людям необходим язык сострадания и товарищества. Если бы сострадание сержанта к пленнику взяло верх над мстительной ожесточенностью, могла бы начаться другая жизнь…

В прозе Артуро Услара Пьетри мы не найдем деклараций и призывов к борьбе за эту другую жизнь. Однако мы вряд ли ошибемся, если скажем, что путь к иному бытию этот старейший венесуэльский писатель видит в преодолении векового бремени насилия и жестокости, в милосердии людей друг к другу.

Род его происходил из Бетхабара, из окрестностей города Гадеры. Черная его борода струилась дождем от самых глаз, невинных, как у зверя, и среди многих имен человеческих его имя было Варавва. Он верил священным книгам, был добр и почтителен, соблюдал субботу и знал, что Иегова грозен, сторук, руки его стоперсты и в каждом персте таится возмездие.

Был полдень. Ветер лениво бродил по двору, вливался сквозь решетку в камеру. Тяжко висело в воздухе зловоние.

Теснились в камере люди — воры, блудницы, бродяги, много их было; тут же бродили собаки с гноящимися глазами, и солдат-стражник с мечом и дротом шагал из угла в угол так быстро, будто спешил отшагать как можно больше. На одном из поворотов солдат взглянул на него; сквозь пряди бороды просвечивала кожа, бледная, как вода, текущая по камням. Солдат спросил. Он ответил:

— Меня? Варавва…

— Варавва?.. А! Да. Убийца. Тебя казнят. Знаешь?

— Да. Знаю, — отвечал он равнодушно, лишь бы сказать что-нибудь, и снова умолк, рассеянно разглядывая длинные свои грязные ногти. Стражник вновь зашагал. Когда проходил опять мимо, Варавва спросил: — Слушай. Ты сказал — меня казнят? Да?

— Да. Распнут. Уже решили.

Солдат шагал туда и обратно как маятник, Варавва опять тупо уставился на свои руки.

Время шло; он снова окликнул стража:

— Слушай. Ты, может, знаешь, кого я убил?

— Знаю. Сына Яхели. Зарезал.

— Сына Яхели… За это распнут?

— Не только. Еще ты был с мятежниками.

— С мятежниками… А! Нет, подожди. Ты послушай. Не уходи. Знаешь, это — что ты сейчас сказал — неправда, все неправда. Но меня ведь все равно казнят? Конечно. Казнят. Ну, а тогда…

— Что тогда? Может, скажешь, ты не виноват? Не пытайся. Яхель все рассказала. Ты шел с толпой, с этими, с мятежниками, солдаты их остановили на улице, ты хотел удрать и прыгнул через окно к ней в дом. А дальше что было, ты лучше меня знаешь.

Варавва молчал. Потом, как бы осененный внезапной мыслью, заговорил:

— Слушай. Это все неправда. Понимаешь? Но все равно. Раз уж так случилось. Пусть. А тебе я скажу, чтобы… У тебя дети есть? Вот и хорошо. Ради детей. Чтобы ты когда-нибудь рассказал детям, если не припомнишь чего получше. Я не знаю ни Яхели, ни ее сына, в глаза их не видел. Не знаю, какими создал их Иегова, это верно, как то, что я еще жив. Однажды вечером стояла луна, светло было, будто белым днем. Я шел по улице, просто шатался, как многие, от нечего делать. Даже и торговцы иногда так бродят. Вдруг из-за угла — целая толпа, с оружием, кричат, бегут изо всей мочи. Прямо на меня бегут, словно из сумасшедшего дома вырвались. Никогда с тобой такого не бывало, солдат?

— Не лги, это мятежники бежали, и ты с ними.

— Я не лгу. Они бежали прямо на меня. И потом, если веришь, что так было, это все равно что на самом деле так было, даже больше. Вот я тебе и говорю: они мчались прямо на меня, и я бросился бежать. Они неслись будто камни, а не люди, понимаешь? На меня не смотрели, имени моего не кричали, но я понял: если догонят — конец, затопчут. И тут увидал раскрытое окно и влетел тоже как камень. Попал на ложе, перекувырнулся, оказался в углу. Тот, что спал на ложе, проснулся, закричал в испуге.

Ты, наверное, знаешь: кто в темноте какое-то время побудет, хорошо видит, а кто только проснулся, не видит ничего. И вот я стою в своем углу и смотрю: с другого ложа вскочила тень, две тени сцепились, дерутся яростно. Тут я догадался: оба думают, что дерутся со мной. Они упали на пол, одна на другую. Тот, что был внизу, крикнул один только раз и замолк. И я понял: тот, что снизу, убит вместо меня. На крик сбежались люди, принесли светильники, видят: стою я, против меня — женщина, растрепанная, вся дрожит, а между нами лежит на полу человек, и нож косо торчит у него в груди.

Женщина завопила: «Сын мой, сыночек, убили моего сына!» — кинулась на труп, целует, вся в крови измаралась. Посмотрела на меня с ненавистью да как закричит: «Убийца! Вот он! Хватайте его! Убил моего сыночка! Убийца!» — и все глядят на меня глазами, стеклянными от злобы, а я стою и ничего понять не могу. Так это было странно и жестоко, жалко мне стало женщину, что убила свою плоть, и еще я подумал: зачем она кричит и зовет, ведь тот, кто умирает, уходит совсем, и никак невозможно его остановить, ибо уходит он, чтобы там остаться. Когда я очнулся, когда пришел в себя от великого изумления, меня вели по улице со связанными руками и злобные проклятия сыпались со всех сторон. С тех пор я в тюрьме.

Варавва умолк и снова уставился на свои руки.

— Ты почему же не рассказал это все судьям?

— Не спрашивали они меня.

В тесноте камеры людские голоса сливались в густой гул. Во дворе ветер журчал в листве деревьев словно ручей. Стражник присел на корточки перед заключенным.

Варавва внезапно схватил его руку, спросил тревожно, скорбно:

— Слушай! Каких людей распинают?

— Которые злое дело свершили.

— Только таких?

— Только.

— А меня? Меня распнут?

— Распнут.

— Не может быть! Какое злое дело свершил я?

Стражник не нашел ответа. Грубым своим умом ощущал он всю бездонную глубину вопроса. Растерянно потер подбородок.

И вдруг лицо его прояснилось — он сделал великое открытие:

— Варавва. Ты свершил злое дело. Тебя справедливо осудили на смерть. Тяжкое преступление свершил ты.

— Ты обезумел! Какое?

— Тебя надо жестоко покарать.

— За что?

— За то, что молчал.

— За то, что молчал?

— Да. Знал правду, но похоронил ее в сердце своем. Стражник поднялся, удовлетворенный — он был справедливый человек, — снова зашагал, теперь медленно, тверд и тяжел был его шаг; больше он не смотрел на заключенного, а тот все повторял и повторял тихо, монотонно, с отрешенным лицом:

— За то, что молчал…

— Ты жив? — Голос женщины казался лиловым, как небо. — Ты жив?

Руки ее скользили по телу Вараввы, она словно лепила его как статую.

— Варавва, муж мой, скажи, может быть, я тоже умерла и встретила твою тень, или вправду ты здесь, со мною, я вижу тебя во плоти, слышу твой голос?

Он сжал в ладонях ее голову.

— В великом смятении дух мой; наверное, я умер, ибо таково, должно быть, смятение умерших. По-твоему, я жив?

— Да. Теперь я чувствую. Зачем тебе умирать? Ты жив, ты со мною.

— Ты сказала. Может, и так.

Но Варавва всегда был простодушен и весел, а теперь погружен в печаль; он был ласков и беззаботен, теперь же угрюм; все ему безразлично, лишь одна неотвязная мысль цепенит, не дает покоя.

— Слушай, женщина. Видела ты когда-нибудь такое? Говорить правду — преступление. Страшное преступление. Понимаешь?

— Ты бредишь. Что с тобою?

Варавва замолчал, снова, по привычке, стал разглядывать свои ногти, грязные, похожие на когти зверя.

— Меня в тюрьму посадили. Ты знаешь?

— Да.

— И хотели распять.

— Иегова тебя спас, муж мой!

— Нет! Неправда. Не Иегова меня спас, злое дело меня спасло.

— Чье? Твое? С ума ты сошел.