Читаем Довлатов онлайн бесплатно
Довлатов
Написать книгу — это не самое сложное. Сложнее пережить вечер в такой компании. Всего за несколько часов начинающий автор поймет больше, чем за всю жизнь, и навсегда разочаруется в литературе.
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная русская литература«Да, пид@р этот твой Довлатов. Алкаш. Вот про что он?»
«Про что?»
«Это не литература!» — говорил мне в половину четвертого утра какой-то невнятный чел. Ну, как чел? Мужик лет 40.
Он взял промасленную гренку, обмакнул ее в чесночный мазик и сказал:
«Зощенко, Стругацкие, да тот же Бродский. Корешок твоего Довлатова. Солженицын — всё по делу».
Кто это был? Какой-то чинуша средней руки. Или адвокат. Я так и не понял. Мы сидели в баре, расположенном в центре города. Его я нашел случайно. Знакомый пацан порекомендовал — друг его дядьки. Вроде как шарит за литературный бизнес. И, вообще, полезно иметь в загашнике таких челиков. Да и у меня все просто. Написал книгу, вроде неплохую, а дальше что? Хотел издать её, чтоб было как положено: зарегистрировать, издать, обложка, там, цифра, офсет. Поставить возрастной ценз. Лучше вообще, чтоб бесплатно. Долго вынашивал эту мысль. Мне его и посоветовали. Сначала встретились днём, сели в какой-то пиццерии, заказали суши. Чайничек какого-то улуна с лимоном или жасмином. Какая разница? Чай — как алкоголь — после третьего шота в общем-то разницы нет. Его все устраивало. Платил- то я. Потом он предложил по пиву. Отказываться было глупо.
После первого бокала он вспомнил про мою рукопись. Которую я распечатал на работе. В обед, чтоб без палева. Засунул ее в глубокий нагрудный карман тренча и пошел на встречу. Он сразу врубил бумажного. Пиджачок, лакированные Оксфорды, широкий галстук, идиотский темно-синий костюм.
«Здравствуйте, Глеб, меня зовут Александр. Давайте просто попьем чаю, пообщаемся».
«Давайте».
Он внимательно слушал меня. Спросил, кто мой любимый писатель. Какая музыка мне нравится. И что я вообще за чел. Хорошая работа, стабильный доход и тут неожиданно литература. Художник же должен быть голодным, должна же быть причина. Причина начать писать, делать умозаключения. Доносить до беспросветно тупых людей какую-то мораль. Идти сквозь время, так сказать. Хотя, взвесив всё глобально, я понимал, что ничего нового миру я подарить не смогу. Да, наверное, уже никто не сможет. Но писал, потому что, не знал и не понимал, как можно жить без этого. Как не говорить о том, что происходит здесь и сейчас? Как не делиться наблюдениями? Писать прозу же давно не в тренде. Кому это нужно? В мире масс-медиа работает правило 10 секунд. Зацепил — дочитают. Нет? Ну, пробуй что-то другое. И не понятно, что сложнее: написать книгу или снять смешной Reels. Во втором случае — слава неизбежно быстрее, но мы же все особенные и интеллектуальные. Сейчас слава нужна только идиотам. Главное признание.
Параллельно с диалогом мы пили. Много пили. Счет стаканам давно пропал.
«И что по итогу?» — думал я.
«Зачем мне читать это говно?»
«Почему говно-то?»
«Да потому что. Все эти твои Довлатовы, «Секторы Газа», кто там?»
«Кто?»
«Ну, эти все — Есенины».
«Ну? Что они?»
«Они разлагают».
«Кого?»
«Не кого, а что. Ценности. Культурные. Михаилы эти Круги. Массовое отупение. Потому что упрощение. Зачем эта простота? Где глубина? И так все тупые вокруг».
«А Пушкин?»
«А что Пушкин?»
«Тоже разлагает?»
«Почему?»
«У него слог современный. Доступный».
«Ну, ты даешь. Ты хочешь сказать, что Пушкин и вот это говно — он потеребил мою рукопись и швырнул на стол — одно и тоже?»
Я не удержался и слету зарядил ему в лицо: «Поменяй у Пушкина слово «губерния» на «область». А «бунт» на «революция», «кибитка» на «тэху». Убери всю эту петушню французскую. Разницы не будет».
Он смотрел на меня и молчал. В такие моменты обычно начинаешь загонятся, мол, сейчас что-то будет. Но, как ни странно, удар получился смазанным и скорее он почувствовал лёгкое неприятное прикосновение. Как в детстве, когда, играя в футбол, неожиданно прилетает мячом. Синяков вроде нет, крови тоже, но супер обидно. Он, конечно, подофигел, но прислонил руку к лицу, зачем-то провел по лицу. Сделал большой глоток пива и сказал:
«Справедливо».
Я сидел напротив и думал, как вообще поступают в такие моменты? А он смотрел на меня пронизывающим взглядом и как ни в чем не бывало продолжал:
«У меня есть депутатская неприкосновенность. И если бы я захотел, то сам должен понять, что с тобой бы было. Но, — он снова сделал глоток пива. — Что я? Пи*** какой-то? У меня родители руководят филармонией. Ты был в филармонии?»
«Не был».
«Ну, вот по тебе и видно. Скудность мышления. Отсутствие желания развиваться. Посмотри, кто ты и кто я? Ты мне не нужен. Я нужен тебе, — он полистал рукопись. — Ну вот, сплошная графомания».
«В тот момент она мне напоминала шлюху. Которая ждала ответа на вопрос — что я получу взамен? А я стоял и понимал, что кроме трехминутной любви дать-то мне особо нечего. Хотя, стоп. Скорее двухминутной! — прочитал он вслух. — Ты скачешь от темы «любви» — высочайшего чувства — к низменным истокам древней профессии. Судя по твоей логике, все женщины — шлюхи».
«Нет, не все!»
«А мне кажется, что все».
«Только одна».
«Кто?»
«Ну, та, про которую я писал».
«Дала в итоге?»
«Кому? Герою?»
«Тебе!»
«Как она мне может дать, если я её выдумал».
«Хочешь сказать, что это не про тебя?» — засмеялся он.
«Нет».
«Вот-вот, лицемерие. Понимаешь? Ты даже здесь нечестен, а что говорить про книгу?! Поехали дальше», — он начал читать, вырывая истории прямо из контекста.
«Что такое любовь? А ответа нет. Мне она напоминает игру в дартс. Кто лучше сказал, у того и больше очков. И всё бы хорошо, но вот в центр никто попасть никогда не может.
А, может быть, центра вовсе нет? В него столько раз попали, что там образовалась дыра. И в этой дыре уживается все они: хорошие и плохие, скудные и богатые, тупые и умные. Любовь принимает все. Поэтому в ней столько грязи, эмоций и контраста!»
«И что?»
«Что?»
«Любовь — это полное слияние умов, мыслей, душ, интересов, а не одних только тел. Любовь — громадное, великое чувство, могучее, как мир, а вовсе не валянье в постели!1»
«Это что?»
«Не что, а кто! Это Куприн. Чувствуешь глубину?»
Да, разговор плавно заходил в тупик. Мой духовный мир медленно растворялся в этом небольшом баре в центре города.
«Я не говорю, что плохо. Но это всё… Слишком просто что ли. «У меня иногда спрашивают, кто был у меня первой любовью. И лично я, х** знает, что ответить. Переключаюсь сразу на себя, типа, окей, а у кого я был? А если ни у кого? Максимум второй или третий! Или вообще не был! Грустно даже стало!» Ты пишешь для дураков. У тебя же в текстах много бухла. Как у Довлатова».
«Все, оте***сь».
Нравился ли мне Довлатов? Конечно, нравился. Я даже был на его могиле в Queens. Не надо читать миллионы этих никому не интересных томов, чтоб понять какие — то глобальные вещи. В современной литературе, как и в сексе: чем быстрее, тем лучше. Любовь, чувства — кому это нужно? Потрахался и норм. Может быть, мой собственный внутренний мир был скудным и мало кому интересным — начал сомневаться я. Ведь чем беднее человек, тем скуднее у него мышление. Почему? Он вынужден каждый день решать земные задачи, на более высокие материи силенок уже не хватает. Нужно что-то кушать, а, например, не перечитывать Грибоедова, чтобы понять сакральный смысл русской души. Такие темы часто можно встретить в «Магните» или «Пятере». Никто не говорит, что это хорошо или плохо. Просто такова реальность.
«Важно, что ты даришь миру как писатель. Но подарки — то у тебя так себе. Ты пишешь про людей, которые живут здесь и сейчас. Хотя тебя, в большей степени, от них ничего не отличает. Писатель должен говорить о вечном. То, о чем обычный человек даже и не думает. Кто помнит всех этих гусляров, трубадуров, вагантов и прочую шалупень? Никто. Потому что не было задачи ориентироваться на что-то высокопарное. Помнят гениев и идиотов. Но ты, увы, не то и не другое. Поэтому…»
«Что?»
«Пива возьмешь еще?»
Я встал из-за стола. И пошел по направлению к барной стойке. Заказал 4 пива. Где-то в глубине души, осознавая, что вся эта идея с литературой была неправильная. Я поставил пиво на стол. Он сделал глоток и сказал:
«А если что-то патриотическое?»
«В плане?»
«Хороший патриотичный роман. Про страну, про человека, который делает свою страну лучше. Вот сейчас сложное время, да? Но человек, маленький человек настолько ей верен, что идет вместе с ней, проходит сквозь сложности, скрипя зубами. И, может быть, даже страна не замечает его. Но наступает момент, когда он, например, умирает. Может быть, кстати, и на войне. А у него куча нерешенных вопросов, какая-то личная неустроенность. Родина это чувствует. Пытается все вернуть назад. Но уже поздно. И вот, например, его хоронят, солдаты стреляют в небо, а рядом такая старушка, как символ Родины-матери, чуть всхлипывая, смотрит в сторону солдат. Ей жалко, что так происходит, но ничего не сделать. И вот она трагедия. Они отомстят за него, а она будет ждать. Понимаешь? Ждать и верить. Как тебе?»
Я сидел, смотрел на него и молчал. Потому что слов не было. Я сделал глоток пива и посмотрел на него. А Александр, явно довольный собой, сказал:
«Готов стать соавтором. С тебя текст, с меня остальное. Ты подумай, а я отойду ненадолго».
Он встал и пошел в сторону барной стойки. Там стояла девушка и игриво улыбалась. В темноте я ее плохо рассмотрел. Мне стало одиноко. Дело-то было не в этой книге, особых ставок на нее я не делал. Написал и написал. Конечно, куда мне до Довлатова? Там каждая строчка как бы пропитана болью. Неустроенностью, ощущением своей ненужности. И как написано? Просто, остроумно и легко. Но я-то внутри ощущал, с каким трудом далась когда-то эта легкость. И пошло к черту, на самом деле, это искусство, думал я, попивая пивко.
«Скучаешь?» — ко мне за стол подсел странноватый парень.
«Не, нормал. Чего хочешь?»
«Да ничего. Просто пообщаться хотел».
«Ну, общайся».
«Так, может быть, не здесь?»
«А где?»
«Поехали ко мне!»
Я в миг протрезвел. Осмотрелся по сторонам. Закрытые окна, размеренная музыка, куча парней, похожих на п***ов. До меня стало доходить, что мы сидим в гей-баре. Прошли кучу мест, и нас нигде не пускали, потому что я был в спортах. И в моменте я даже не понимал, почему нас здесь пустили без проблем. Александра на горизонте не было. Черт, надо бы его предупредить.
«Пошел вон отсюда!» — сказал я заднеприводному пацану.
«Что?»
«Если не уйдешь через секунду, я тебе в***у!»
Парень ушел. Я остался один. И первая мысль была на самом деле немного пи***я. Просто встать и уйти. Кинуть этого Александра и забыть про все.
Через какое-то время на горизонте появился мой оппонент. Он сел за стол. Вырвал чуть не из моих рук последний бокал пива и сказал:
«Глеб?»
«Что?»
«Мне нужно кое-что тебе сказать. Меня, походу, отъебали!»
Мы замолчали. Бледный Александр сидел напротив и смотрел на меня. Я посмотрел на него. И вот ничего умнее я не придумал. Перебирал десятки фраз в голове, но вот на ум пришло одно.
«Жестко?»
«Ну, так», — немного опешил от вопроса он.
«Вот, видишь! — сказал я. — Ты весь вечер затирал про любовь, вечные темы, а тебя взяли и отодрали в гей — баре. Просто же? Так зачем все усложнять?»
«Ладно, давай почитаю!» — он допил пиво и посмотрел на меня.
Выйдя из бара, я закурил, сел в тэху и подумал: «Ну, и где эта хваленая депутатская неприкосновенность?»
