Читаем Дорога к Зевсу онлайн бесплатно

Январь 1945-го…

Яговштрассе, 7. Такой адрес значится на бумажке, зажатой у меня в кулаке. Вчера утром вместе с другими я получил ее в квартирном бюро. Пожилой служащай, похожий на филина в пенсне, трижды пересчитал комиссионные и пожелал мне удачи тоном, не оставлявшим надежд. Я проводил взглядом свои сорок семь марок и, пока филин выписывал квитанцию, подумал, что любой здравомыслящий берлинец нашел бы на моем месте лучшее применение деньгам.

И надо же, чтобы так не везло! Еще позавчера комната Магды казалась надежным убежищем от невзгод, на которые так щедр в наши дни хаотически меняющийся мир, но появился почтальон с телеграммой от господина капитана Бахмана, и Магда без лишних церемоний выставила меня за порог. Коробка с бутербродами и поцелуй, выданные на про­щание, не могли, разумеется, служить компенсацией за утерянные блага, но я рассудил, что это все же лучше, чем ничего, и проглотил обиду.

— Носки я заштопала, — сказала Магда сварливо. — Он, наверное, уедет через неделю. Где вы будете ночевать?

— Спасибо, как-нибудь устроюсь. Вы очень добры, Магда.

— Это я — то? Не болтайте ерунды, Франц!.. Нет, право, я и сама не рада, что он приезжает, но тут уж ничего не поделать. Может, вам повезет с отелем?

Мы стояли в передней, стены которой были увешаны семейными портретами Бахманов. Батманы глядели на нас со всех сторон с чо­порной корректностью. Ничто не волновало их, по­сколь­ку для усопших не существует ни пустоты одиночества, ни двух­тонных бомб, сбра­сы­ва­е­мых по ночам с “либерейторов”. Впрочем, бомбежки их все-таки каса­лись: на днях фугаска угодила в кирху за углом, и Бахманы посыпались со стен. Мы вернулись из подвала, а они лежали на полу в обрамлении битого стекла — этакий символ про­шлого, повергнутого настоящим.

Теперь все это не более чем воспоминания — Магда, Бах­ма­ны, целый месяц жизни. Реальность — покрытая слякотью Ягов­штрассе и стоящий в нерешительности на тротуаре Франц Леман, слу­жащий стра­хового общества, холостяк, 35 лет и прочая, и прочая, и прочая. Хотел бы я знать, где он переночует сегодня, этот на ред­кость симпатичный мне господин?

Внушив себе, что ножные ванны в январе не слишком вредны для здоровья, я пересекаю улицу и ныряю в подъезд дома номер семь. Длинный столбец эмалированных табличек с именами жильцов за­держивает меня на минуту, позволяя перевести дух. И только тогда я мысленно сознаюсь, что на той стороне тротуара Франца Лемана удерживал не страх перед грязью, а машина марки ДКВ с кольцами “авто-униона” на радиаторе. Месяц жизни в Берлине научил его сторониться этих машин, особенно если возле шофера восседает угрюмая личность в темном пальто. Я старался, чтобы взгляд мой как можно равнодушнее пробежался по машине и седоку, однако шофер словно ощутил его на себе и, прежде чем тронуть с места, смерил меня ответным, очень внимательным взглядом… Интересно, случайно или нет ДКВ торчала возле парадного?

Подъезд пуст и гулок. Лифт отсутствует. Я задираю голову и вздыхаю: шестой этаж далек, как вершина Монблана. Неужели восхождение окажется бесплодным?

Адреса, полученные в квартирном бюро, — те из них, по которым я побывал, — принесли одни разочарования. Легче найти “Кохинор” на полу трамвая, нежели комнату в перенаселенном Берлине. И все-таки я добросовестно звонил в двери и задавал вопросы, истратив на это полтора дня из двух, полученных от управляющего конторой господина фон Арвида для устройства личных дел. В этом был свой смысл, и я не очень огорчался.

Прошлым вечером, устраиваясь на ночлег в конторе, я подумал, что в конечном счете все идет не так уж плохо и, если фон Арвид согласится, я готов спать на диване сколько потребуется. Правда, Тиргартен и Моабит далеко от Данцигерштрассе, но с этим неудобством можно примириться. Да и не так уж часто мне нужно ездить туда — дважды в неделю. Тиргартен и Моабит — парк и киоск у тюрьмы; вторник и пятница…

Шестиэтажный Монблан я одолеваю не спеша, отдыхая на площадках. Мне некуда торопиться: еще один адрес — и конец поискам. Магда убеждена, что господин капитан Бахман пробудет в Берлине не дольше недели, а следовательно, все скоро образуется. Или нет?

Я разглядываю двери и стараюсь забыть о существовании будущего. В теплой тишине лестничных маршей я чувствую себя защищенным от внешнего мира, а состояние покоя — такая редкость в моем бытии, что им надо дорожить. Очень, очень дорожить.

Думая об этом, я прижимаю пальцем кнопку электрического звонка под табличкой “Арнольд Штейнер, доктор медицины”, и, услышав позвякивание снимаемой цепочки, касаюсь пальцами шляпы.

Коричневая форма и пара сонных глаз — иллюзия покоя тает, уступая место желанию быстренько извиниться и уйти.

— Хайль Гитлер! В квартирном бюро мне дали ваш адрес…

— Мой адрес? Вы уверены?

Вместо ответа протягиваю направление и соображаю, что произошла ошибка…

— Доктор Штейнер? Он умер. Больше месяца назад.

— Ах вот оно что. Примите мои соболезнования.

— Да нет, я не родственник… У вас что, семья?

Голос вполне дружелюбный, как, впрочем, и взгляд. Судя по листьям в петлицах, новый владелец квартиры — блоклейтер[1].

— Я один как перст.

— Член партии?

— Само собой… С сорок первого.

Мои документы в порядке и биография безупречна, поэтому я не испытываю особого трепета, разговаривая с квартальным полубогом. Скорее наоборот, волноваться надо ему: принцип фюрерства обязывает блоклейтера протянуть руку помощи рядовому члену НСДАП, и я догадываюсь, что в данную минуту он прикидывает, как бы половчее отделаться от партейгеноссе, претендующего на место в квартире.

Пауза. Смущенное покашливание.

— Черт возьми! Тебе действительно негде жить?

— Пока ночую в конторе…

— Понимаешь… я бы с удовольствием…

— Да нет, ничего… Хайль Гитлер!

— Хайль!

Щелчок — и дверь сомкнула створки. В полной тишине я спускаюсь вниз, чувствуя одно — усталость. При каждом шаге вода хлюпает в ботинке, обещая Францу Леману в недалеком будущем как минимум сильнейший насморк. Только этого мне не хватало!

Возле подъезда урна. Я останавливаюсь и рву бумажки, полученные в бюро. На что я, собственно, рассчитывал? На рождественский сюрприз из гарусного носка?

Я бреду по Яговштрассе, грея руки в карманах. Полтора дня, потраченные на хождение по этажам, ночевка в конторе, сорок семь рейхсмарок филину в пенсне — все зря. Марки — наименьшая из потерь, хотя, по совести говоря, у меня их так мало, что я предпочел бы найти, а не потерять. А скольких трудов стоило незаметно стянуть в бюро чистый бланк направления и отыскать в конторе “мерседес” с подходящим шрифтом?..

Теперь куда? В конторе делать нечего, а Тиргартен и Моабит интересуют Франца Лемана только по вторникам и пятницам.

Ближайшая станция подземки — у Зоологического. Полчаса пути, которых вряд ли хватит на поиски выхода. Две проблемы: жилье и деньги. Или наоборот: деньги и жилье. В любой последовательности.

Свернув на Вюлленвеберштрассе, возле моста через Шпрее отыскиваю будку уличного автомата. Опускаю монету в прорезь и, медленно набрав номер, без особой надежды прислушиваюсь к длинным гудкам. Стекла в будке плохо протерты, и я, сняв перчатку, пытаюсь создать автопорт­рет. Получается жуткая рожа с перекошенным ртом — лучшее из доказательств, что между Францем Леманом и Рембрандтом лежит непроходимая пропасть. И за что только природа лишила меня талантов? Думая о себе, я всякий раз прихожу к выводу, что, в сущности, такой человек, как Леман, не добьется в жизни чего-нибудь путного. Средний рост, средний вес. И вдобавок невыразительное лицо без особых примет. Никакое лицо…

Я вешаю трубку и, стерев рожу перчаткой, выхожу из будки. Надо что-то предпринимать. Но что?

Доктор медицины Штейнер скончался. Скамейка в Тиргартене и газетный киоск у Моабита — их тоже как бы не существует. В течение месяца каждый вторник и каждую пятницу я все больше и больше убеждался в этом…

Итак, что остается бедняге Францу Леману? Классическая формула самообмана — “жди и надейся”? Или, напротив, отказ от надежд, после чего лучший исход — руки по швам и с моста в Шпрее?

Я вслушиваюсь в хлюпанье воды в ботинке и подвожу итог: без денег, без жилья, без связи. Безукоризненно круглый ноль, с которого надо начинать. Или нет? Есть еще молчащий телефон и семидесятилетняя Магда, кухарка и домоправительница Бахманов. Мы славно прожили несколько недель под одной крышей: я помогал Магде держать квартиру в чистоте, а она следила за моим бельем. Несколько марок, взимаемых с Франца Лемана за постой, экономная Магда тратила на кофе и яблочный мармелад. Как у любой домоправительницы в Германии, у нее имелись свои маленькие секреты от хозяев и столь же маленькие личные страстишки.

Ну что же, это не так уж плохо — Магда и те­лефон.

Контора, Центрального страхового общества — учреждение скромное, но солидное. Достаточно пройтись по главному залу, чтобы понять это. Стекло, начищенная медь, дубовые панели — респектабельно и со вкусом. В глубине зала на постаменте — мраморный фюрер, зорко взирающий на сотрудников и посетителей. В том числе и на Франца Лемана, чей стол угнездился в дальнем левом углу, знаменуя крайне незначительное положение Франца в страховой иерархии.

Я не честолюбив, но, откровенно говоря, должность младшего счетовода и тридцать пять марок в неделю меня не устраивают. Именно об этом я и собираюсь поговорить сегодня с управляющим. В конце концов член СС, гауптшарфюрер запаса, демобилизованный по ранению, имеет право претендовать на лучшее, нежели туманная перспектива продвинуться со временем на пост старшего счетовода с окладом в пятьдесят рейхсмарок. За это ли сражался мужественный Леман на полях далекой Франции, подставляя под пули маки свою грудь с железным крестом второго класса?

Дверь кабинета управляющего соседствует с бюстом фюрера. Это намек для догадливых на особую роль, играемую в жизни конторы ее главой — первым после фюрера по части страхования в берлинских районах Панков и Пренцлауэр Берг. Тем не менее злые языки толкуют, что ни одно дело не решается без участия фрейлейн Анны, секретарши.

Ко мне фрейлейн Анна благоволит. В солдатском ранце Лемана очень кстати отыскались помада от Диора и кусок старинных фландрских кружев — данайские дары, преподнесенные в подходящий момент.

Поэтому я бестрепетно жду аудиенции, назначенной на 10.30, и питаю надежды на благоприятный исход.

Сейчас без нескольких минут десять. Я с треском проворачиваю ручку арифмометра и, сверившись с цифрами в окошечках, выписываю в ведомости итог. Левая рука моя, придерживающая пачку счетов, затекла и ноет — точнее, ноет не она, а те два пальца, которых нет. Я откладываю перо и разминаю кисть правой руки. Странная штука — болят не шрамы, а именно отсутствующие пальцы, самые кончики их. Я закрываю глаза и отчетливо вижу длинную иглу, входящую под ноготь, красную каплю и лицо СС-гауптштурмфюрера доктора Гаука с каплями пота на лбу… Когда это было?.. Да и было ли? Не привиделся ли мне подвал в Булонском лесу, щипцы на столе и некто, разительно похожий на меня, — человек со странным прозвищем Одиссей?..

— Что о вами, Франц?

Анна, неслышно подошедшая к столу, трогает меня за плечо.

Секунду или две я гляжу на нее, не понимая, откуда она взялась здесь, в подвале гестапо.

— Вы нездоровы?

— Просто не выспался.

— А как же адреса? Нашли квартиру?

Я пожимаю плечами и бесцельно перекладываю бумаги. Вопрос Анны вернул меня в настоящее, и целая лавина проблем и проблемок обрушилась на Франца Лемана. Прибавка к жалованью и жилье не самые острые из них.

— Ну, ну, — говорит Анна. — Не надо отчаиваться. Я уверена, все обойдется. Господин фон Арвид очень отзывчив… Через полчаса я вас позову.

Я киваю и погружаюсь в чтение бумаг: сальдо, дебет, авизо… Цифры тают перед глазами, сливаясь в арабскую вязь, а пальцы на левой руке продолжают ныть с утроенной силой. Отодвинув бумаги, я массирую ладонь и думаю, что, пожалуй, зря напросился к фон Арвиду.

Маленький человек, придаток к столу в дальнем углу, я существую в конторском мирке невидимый и неслышимый. Чтобы добраться до меня, посетителям надо пройти за барьер, миновать канцелярские бастионы и обогнуть ширму, отделяющую счетоводов от кассиров и уполномоченных. Мой угол — идеальное убежище для отшельника. Зачем же покидать его?

Мысль, простая и вместе с тем тревожная, заставляет меня забыть о боли. “Надо ли?” — спрашиваю я себя и не нахожу ответа.

Через полчаса фон Арвид примет меня… и что я ему скажу? Что передумал? Что Франц Леман бескорыстен и готов трудиться без прибавок и повышений, из любви к страховому делу? В эту басню не поверит и ребенок…

Старший счетовод — стол в первом ряду. Всегда приветливое лицо, обращенное к посетителям. Ответственный служащий, в обязанности которого входит не только возня с бумажонками, но и общение с клиентурой.

Отшельник, извлеченный на свет. С кем столкнет его миг грядущий? И каким именем окликнут его? Слави, Огюст, Стивенс, Одиссей?

В который раз за последние дни я думаю о тех, кого Франц Леман ни в коем случае не должен встретить в Берлине. В первую голову это СС-шарфюрер Анзелотта Больц, она же Микки, и сукин сын Фогель. Сия пара знает меня по Парижу, и я не обманусь, если скажу, что при случае они с радостью спровадят меня к праотцам. Сделать же это будет несложно, поскольку доказать тождество Лемана с Опостом Птижаном, а заодно и с резидентом английской СИС во Франции майором Стивенсом — задача не для профессионалов.

Я позваниваю арифмометром и невесело улыбаюсь. Ситуация, что и говорить, пикантная! Пожалуй, мне и самому не разобраться, кто же я такой на самом деле — Стивенс, Птижан или некий Одиссей, под именем которого вышеперечисленные лица известны СС-бригаденфюреру фон Варбургу.

Варбург… Именно ради него я здесь. Из-за бригаденфюрера я, присвоив себе права господа бога, вылепил, фигурально выражаясь, из собственного ребра… нет, не Еву, а ветерана войск СС эльзасца Франца Лемана, дав ему жизнь, документы и незапятнанную биографию.

Варбург исчез из Парижа, из штаба СС, внезапно. Я и Люк, мой помощник, с ног сбились, пытаясь выйти на след бригаденфюрера, а когда Люку удалось зацепиться, выяснилось, что фон Варбург в Берлине, вне пределов досягаемости.

— Похоже, сорвалось, — сказал Люк без особой грусти.

Мы сидели в моей квартире, и папка с документами на Варбурга не давала мне покоя. Люку надо было сказать свое сакраментальное “сорвалось” и тем самым подлить масла в огонь!

— Отсюда его не достать, — констатировал Люк и потянулся за бутылкой перно, — Тебе налить?

— Валяй, — сказал я.

— Скоро все и так кончится…