Читаем Дорога к тебе онлайн бесплатно

ДОРОГА К ТЕБЕ

Ро­ман

«Ес­ли я умру, я умру с тво­им име­нем на гу­бах. Ес­ли я вер­нусь — я вер­нусь толь­ко к те­бе. Ибо нет на све­те до­ро­ги важ­нее, чем до­ро­га к те­бе».

ГЛА­ВА 1. УТРЕН­НИЙ СВЕТ Сен­тябрь 1844 го­да вы­дал­ся в Пе­тер­бур­ге на ред­кость сы­рым и хму­рым. Не­ва тя­же­ло ка­ти­ла свои свин­цо­вые во­ды, ве­тер с за­ли­ва гнал по на­бе­реж­ным низ­кие об­ла­ка, и го­род ка­зал­ся огром­ной се­рой гра­вю­рой, где лишь из­ред­ка вспы­хи­ва­ли зо­ло­тые ку­по­ла со­бо­ров да яр­кие мун­ди­ры про­хо­жих. В до­ме на Ан­глий­ской на­бе­реж­ной, где ок­на вы­хо­ди­ли пря­мо на ре­ку, жизнь толь­ко на­чи­на­ла про­буж­дать­ся, но для кня­зя Ан­дрея Виш­нев­ско­го этот день уже был без­на­деж­но ис­пор­чен. Он сто­ял у вы­со­ко­го ок­на в сво­ей биб­лио­те­ке, нерв­но те­ре­бя уго­лок плот­но­го кон­вер­та. Бу­ма­га бы­ла до­ро­гой, с гер­бом, пись­мо при­шло с ве­чер­ней поч­той на­ка­нуне, и в каж­дой его строч­ке скво­зи­ла та ле­дя­ная бла­го­склон­ность, ко­то­рая бы­ла ху­же лю­бо­го от­кры­то­го упре­ка. Князь Ни­ко­лай Пет­ро­вич Виш­нев­ский, отец Ан­дрея, че­ло­век ста­рой ека­те­ри­нин­ской за­кал­ки, слу­жив­ший при двух им­пе­ра­то­рах, не тер­пел воз­ра­же­ний. Его во­ля бы­ла за­ко­ном, и этот за­кон дол­жен был ис­пол­нять­ся бес­пре­ко­слов­но. «По­ра­дуй ме­ня, Ан­дрей, — пи­сал отец твер­дым, уве­рен­ным по­чер­ком. — Хва­тит те­бе жить меч­та­ми и риф­ма­ми. Жизнь — это име­ние, дол­ги и проч­ный брак. Княж­на Щер­ба­то­ва бу­дет в го­ро­де к на­ча­лу се­зо­на. По­ду­май об этом се­рьез­но, или я по­ду­маю о тво­ем со­дер­жа­нии. Ты­ся­ча руб­лей в ме­сяц — сум­ма нешу­точ­ная, и я во­лен рас­по­ря­жать­ся ею по сво­е­му усмот­ре­нию. Осте­пе­нись, мой маль­чик. Те­бе два­дцать пять, по­ра стать муж­чи­ной, а не веч­ным сту­ден­том, про­па­да­ю­щим в биб­лио­те­ках и ан­ти­квар­ных лав­ках». Ан­дрей сжал пись­мо в ку­лак, смял его и, раз­дра­жен­ный, швыр­нул в ка­мин. Бу­ма­га вспых­ну­ла, и на мгно­ве­ние он по­чув­ство­вал се­бя сво­бод­ным, но ощу­ще­ние тут же угас­ло, сме­нив­шись го­ре­чью. Ему, вы­пуск­ни­ку уни­вер­си­те­та, че­ло­ве­ку, ци­ти­ру­ю­ще­му Гё­те на­изусть и раз­би­ра­ю­ще­му­ся в древ­них фо­ли­ан­тах луч­ше лю­бо­го ан­ти­ква­ра, пред­ла­га­ли тор­го­вать со­бой, как меш­ком му­ки. Княж­на Щер­ба­то­ва! Он да­же не знал, как она вы­гля­дит. Но от­цу бы­ло всё рав­но. Ему нуж­ны бы­ли свя­зи, на­след­ни­ки, по­ря­док в ро­до­вом име­нии, ко­то­рое Ан­дрей, по его мне­нию, пус­кал на ве­тер. — О чем вы гре­зи­те, князь? — раз­дал­ся скри­пу­чий го­лос за спи­ной. Ан­дрей обер­нул­ся. В две­рях сто­ял его ка­мер­ди­нер, ста­рый Ефим, мор­щи­ни­стый и су­ту­лый, но с неиз­мен­ной ис­кор­кой по­ни­ма­ния в гла­зах. Ефим слу­жил у Виш­нев­ских трид­цать лет, пом­нил Ан­дрея еще маль­чиш­кой и его по­кой­ную ма­туш­ку, лю­бив­шую сти­хи и цве­ты. Имен­но по­это­му он все­гда был на сто­роне мо­ло­до­го кня­зя, хо­тя ви­ду не по­да­вал. — О том, Ефи­муш­ка, что ста­рые ду­бы не по­ни­ма­ют, как рас­тут мо­ло­дые по­бе­ги, — усмех­нул­ся Ан­дрей, по­прав­ляя без­упреч­но по­вя­зан­ный гал­стук. — Ба­тюш­ка ре­шил ме­ня же­нить. На княжне Щер­ба­то­вой. Ефим по­ка­чал го­ло­вой, и в его гла­зах мельк­ну­ла тре­во­га. — Слы­шал-с. Де­вуш­ка из хо­ро­шей се­мьи, при­да­ное бо­га­тое. Но поз­воль­те ска­зать, ва­ше си­я­тель­ство, я бы на ва­шем ме­сте не то­ро­пил­ся. Ду­ша — она не при­да­ное. Ан­дрей бла­го­дар­но улыб­нул­ся. Ефим был един­ствен­ным, кто по­ни­мал его, не осуж­дал за увле­че­ние по­э­зи­ей и древни­ми ру­ко­пи­ся­ми, за те ча­сы, ко­то­рые он про­во­дил в уеди­не­нии. — Вер­но го­во­ришь. Го­товь эки­паж. По­еду в Ака­де­мию Ху­до­жеств. Там се­го­дня вы­став­ка. Хо­чу уви­деть нечто пре­крас­ное, что­бы смыть с ду­ши эту пош­лость. — Слу­шаю-с, — Ефим по­кло­нил­ся и вы­шел, но у две­рей оста­но­вил­ся. — Ва­ше си­я­тель­ство, вы бы хоть зав­тра­ка­ли. — По­том, Ефим. Ан­дрей по­до­шёл к вы­со­ко­му трю­мо в зо­ло­че­ной ра­ме. Вы­со­кий, строй­ный, с тем­ны­ми, чуть вью­щи­ми­ся во­ло­са­ми, ко­то­рые он но­сил длин­нее, чем бы­ло при­ня­то, с тон­ким, ари­сто­кра­ти­че­ским ли­цом и про­ни­ца­тель­ны­ми се­ры­ми гла­за­ми. Он был кра­сив той осо­бен­ной муж­ской кра­со­той, в ко­то­рой чув­ство­ва­лись по­ро­да, ум и ка­кая-то неуло­ви­мая ще­мя­щая тос­ка. Ан­дрей знал, что нра­вит­ся жен­щи­нам, но в по­след­нее вре­мя жен­ское об­ще­ство тя­го­ти­ло его. Слиш­ком мно­го пу­сто­ты, слиш­ком мно­го све­та, слиш­ком мно­го фаль­ши. Он на­дел сюр­тук тем­но-си­не­го сук­на, ко­то­рый си­дел на нем без­упреч­но, взял трость с на­бал­даш­ни­ком из сло­но­вой ко­сти и вы­шел из ка­би­не­та. На лест­ни­це его уже ждал Ефим с шля­пой и пер­чат­ка­ми. — Эки­паж по­дан, ва­ше си­я­тель­ство. Ан­дрей кив­нул, на хо­ду на­де­вая пер­чат­ки. Вы­хо­дя из до­ма, он огля­нул­ся на фа­сад с ко­лон­на­ми, на­по­ми­на­ю­щий ему о ро­до­вой гор­до­сти, и по­чув­ство­вал, как тис­ки от­цов­ской во­ли сжи­ма­ют­ся во­круг шеи. Он ото­гнал это чув­ство, вдох­нул сы­рой воз­дух с за­па­хом Не­вы и ре­шил, что этот день при­над­ле­жит толь­ко ему. До­ро­га до Ака­де­мии Ху­до­жеств бы­ла при­выч­ной, но в этот раз она ка­за­лась бес­ко­неч­ной. Ан­дрей смот­рел в ок­но ка­ре­ты на про­плы­ва­ю­щие ми­мо особ­ня­ки, на из­воз­чи­ков, на чи­нов­ни­ков, спе­ша­щих на служ­бу, на ба­ры­шень в мод­ных шляп­ках и чув­ство­вал се­бя чу­жим в этом ми­ре, где всё бы­ло под­чи­не­но пра­ви­лам, чи­нам и день­гам. Ему хо­те­лось че­го-то на­сто­я­ще­го, то­го, что за­ста­ви­ло бы бить­ся ча­ще. Он не знал, что че­рез час судь­ба по­да­рит ему это. Ака­де­мия Ху­до­жеств гу­де­ла мно­го­го­ло­сьем. Вы­со­кие ко­лон­ны, мра­мор­ные по­лы, леп­ни­на на по­тол­ках вну­ша­ли бла­го­го­ве­ние. Пуб­ли­ка со­бра­лась са­мая раз­ная: от чо­пор­ных вель­мож в рас­ши­тых мун­ди­рах до бед­ных сту­ден­тов в по­тер­тых сюр­ту­ках, жад­но ло­вив­ших каж­дое сло­во име­ни­тых кри­ти­ков. Здесь ца­рил дух ис­кус­ства, но дух этот был чи­нов­ным, ака­де­ми­че­ским, ли­шен­ным той жи­вой ис­кры, ко­то­рую так це­нил Ан­дрей. Он рас­се­ян­но сколь­зил взгля­дом по по­лот­нам: биб­лей­ские сце­ны с иде­аль­но вы­пи­сан­ны­ми му­ску­ла­ми, па­рад­ные порт­ре­ты вель­мож с ор­де­на­ми, иде­а­ли­зи­ро­ван­ные пей­за­жи Ита­лии. Всё это бы­ло ма­сте­ро­ви­то, но мерт­во. Ему хо­те­лось воз­ду­ха, чув­ства, той ис­крен­ней бо­ли или ра­до­сти, что за­став­ля­ет ду­шу тре­пе­тать. Искус­ство, счи­тал он, не мо­жет быть толь­ко ре­меслом. Оно долж­но быть ис­по­ве­дью. Но здесь не бы­ло ни­че­го по­доб­но­го. Ан­дрей мед­лен­но об­хо­дил за­лы, из­ред­ка оста­нав­ли­ва­ясь, но ни од­на кар­ти­на не за­дер­жи­ва­ла его взгля­да на­дол­го. Он уже хо­тел уй­ти, разо­ча­ро­ван­ный, как вдруг вни­ма­ние при­влек­ла неболь­шая тол­па у даль­ней сте­ны, у ок­на, вы­хо­див­ше­го в сад. Там слы­ша­лись воз­гла­сы вос­хи­ще­ния и ти­хие, по­чти­тель­ные пе­ре­шеп­ты­ва­ния. Про­тис­нув­шись бли­же, Ан­дрей за­мер. Это был порт­рет. Не­боль­шой, не фор­ма­та па­рад­ной кар­ти­ны, а ско­рее этюд — сред­не­го раз­ме­ра, в про­стой де­ре­вян­ной ра­ме, без по­зо­ло­ты. На по­лотне бы­ла изоб­ра­же­на де­вуш­ка в про­стом си­нем пла­тье с бе­лым кру­жев­ным во­рот­нич­ком, си­дя­щая у от­кры­то­го ок­на. За ок­ном уга­ды­вал­ся лет­ний сад, за­ли­тый солн­цем, на под­окон­ни­ке сто­ял гли­ня­ный кув­шин с по­ле­вы­ми ва­силь­ка­ми. Де­вуш­ка дер­жа­ла в ру­ке од­ну та­кую ве­точ­ку, но смот­ре­ла не на неё, а ку­да-то вдаль, за пре­де­лы хол­ста. Вз­гляд её был уди­ви­тель­ным. В нем чув­ство­ва­лись глу­би­на, це­ло­муд­рен­ная пе­чаль и тай­на. Свет па­дал на ли­цо так, что зо­ло­тил ру­сые во­ло­сы, де­лая их по­хо­жи­ми на рас­плав­лен­ный мед, а на ко­же иг­ра­ли мяг­кие, теп­лые те­ни. Она не улы­ба­лась, но в из­ги­бе губ уга­ды­ва­лась доб­рая, ти­хая улыб­ка, пред­на­зна­чен­ная не зри­те­лю, а сол­неч­но­му лу­чу на под­окон­ни­ке. И тут Ан­дрей за­ме­тил нечто, от­че­го ды­ха­ние пе­ре­хва­ти­ло уже по-на­сто­я­ще­му. В пра­вом ниж­нем уг­лу кар­ти­ны, по­чти сли­ва­ясь с те­нью дра­пи­ров­ки, сто­я­ла кро­шеч­ная, но от­чет­ли­вая под­пись: «А. Ше­ре­ме­те­ва. 1844» . Это был ав­то­порт­рет. Мысль эта прон­зи­ла его, слов­но мол­ния. Она пи­са­ла се­бя са­му. Не для то­го, что­бы вы­ста­вить на­по­каз кра­со­ту, не что­бы уго­дить муж­ско­му вку­су или по­ра­зить пуб­ли­ку ма­стер­ством. Она пи­са­ла се­бя, что­бы за­пе­чат­леть мгно­ве­ние внут­рен­ней жиз­ни — тот ти­хий час, ко­гда ду­ша оста­ет­ся на­едине с со­бой. Она смот­ре­ла в зер­ка­ло и ви­де­ла не чер­ты ли­ца, а ту свет­лую грусть, что сей­час так по­тряс­ла Ан­дрея. Он сто­ял как вко­пан­ный, не в си­лах от­ве­сти глаз. Ему ка­за­лось, что он неволь­но под­гля­дел за её мо­лит­вой, за са­мым со­кро­вен­ным раз­го­во­ром с са­мой со­бой, и те­перь обя­зан хра­нить эту тай­ну. — По­тря­са­ю­ще, не прав­да ли? — раз­дал­ся ря­дом чей-то го­лос. Ан­дрей вздрог­нул. Ря­дом с ним сто­ял по­жи­лой гос­по­дин в оч­ках, с се­ды­ми ба­кен­бар­да­ми — су­дя по ви­ду, кри­тик. — Это нечто необык­но­вен­ное, — с тру­дом вы­го­во­рил Ан­дрей, чув­ствуя, как пе­ре­сох­ло в гор­ле. — Я ни­ко­гда не ви­дел ни­че­го по­доб­но­го. Эта ис­крен­ность, эта про­зрач­ность ду­ши... — О да! — с во­оду­шев­ле­ни­ем под­хва­тил кри­тик. — Гра­фи­ня Ан­на Ше­ре­ме­те­ва. Дочь кня­зя Ше­ре­ме­те­ва, из той вет­ви, что жи­вет на Мой­ке. Мо­ло­дая, та­лант­ли­вая, но пи­шет ис­клю­чи­тель­но для се­бя, для уз­ко­го кру­га. Отец был про­тив, счи­тал это недо­стой­ным ари­сто­крат­ки, но брат, граф Дмит­рий Ше­ре­ме­тев, все­гда её под­дер­жи­ва­ет. Имен­но он уго­во­рил её вы­ста­вить хо­тя бы од­ну ра­бо­ту на этой вы­став­ке. И, как ви­ди­те, не про­га­дал. — Где она сей­час? — спро­сил Ан­дрей, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал рав­но­душ­но. Кри­тик усмех­нул­ся с по­ни­ма­ю­щей хит­рин­кой: — По­ло­ви­на мо­ло­дё­жи здесь толь­ко ра­ди это­го. Вон она, у ок­на, со сво­им бра­том. Ви­ди­те, свет­ло-зе­лё­ное пла­тье? Ан­дрей рез­ко обер­нул­ся и уви­дел её. Она сто­я­ла в те­ни ко­лон­ны, у вы­со­ко­го стрель­ча­то­го ок­на, ко­то­рое за­ли­ва­ло её мяг­ким, рас­се­ян­ным све­том. Она бы­ла оде­та в про­стое, но изящ­ное пла­тье свет­ло-зе­ле­но­го му­а­ра, под­чер­ки­вав­шее строй­ную фи­гу­ру. В ру­ках она дер­жа­ла ве­ер, но не рас­кры­ва­ла его, а ма­ши­наль­но пе­ре­би­ра­ла паль­ца­ми кру­же­во. Она бы­ла жи­вым во­пло­ще­ни­ем порт­ре­та — те же ру­сые во­ло­сы, уло­жен­ные в глад­кую при­чес­ку с ло­ко­на­ми у вис­ков, та же бла­го­род­ная, чуть за­дум­чи­вая осан­ка. Но вжи­вую она ка­за­лась да­же луч­ше. В гла­зах свер­ка­ли жи­вые ис­кор­ки, на гу­бах иг­ра­ла за­стен­чи­вая улыб­ка. Она слу­ша­ла бра­та — мо­ло­до­го блед­но­го че­ло­ве­ка в ще­голь­ском сюр­ту­ке, с жи­вы­ми, ум­ны­ми гла­за­ми, — но чув­ство­ва­лось, что она сму­ще­на все­об­щим вни­ма­ни­ем. То и де­ло она по­прав­ля­ла кру­жев­ной во­рот­ни­чок, украд­кой по­гля­ды­вая на зри­те­лей. И в этот миг она под­ня­ла гла­за. Она смот­ре­ла на тол­пу рас­се­ян­но, не оста­нав­ли­ва­ясь ни на ком, и вдруг её взгляд на­толк­нул­ся на взгляд Ан­дрея. Это дли­лось лишь се­кун­ду — один ко­рот­кий, мгно­вен­ный миг. Но за эту се­кун­ду Ан­дрей успел уви­деть в её гла­зах удив­ле­ние, ин­те­рес и узна­ва­ние. Она смот­ре­ла на него так, буд­то ви­де­ла рань­ше, буд­то он уже был ча­стью её ми­ра. Её зрач­ки чуть рас­ши­ри­лись, ве­ер в ру­ке за­мер, а на ще­ках вспых­нул лег­кий ру­мя­нец. За­тем она сму­ти­лась. Опу­сти­ла рес­ни­цы, от­вер­ну­лась к бра­ту и что-то ти­хо ска­за­ла ему, ка­са­ясь его ру­ка­ва. Граф Ше­ре­ме­тев обер­нул­ся, бро­сил быст­рый, оце­ни­ва­ю­щий взгляд на Ан­дрея, но ни­че­го не ска­зал, лишь слег­ка на­хму­рил­ся и вновь по­вер­нул­ся к сест­ре. Ан­дрей сто­ял, не ды­ша. Грудь его взды­ма­лась от бе­ше­но­го сту­ка, ко­то­рый, ка­за­лось, был слы­шен все­му за­лу. Го­ло­ва шла кру­гом. В ушах шу­ме­ло. Ему чу­ди­лось, что весь мир рас­тво­рил­ся — не ста­ло Ака­де­мии, тол­пы, кар­тин. Оста­лась толь­ко она, толь­ко этот взгляд, прон­зив­ший его на­сквозь и оста­вив­ший в ду­ше глу­бо­кую, слад­кую ра­ну. Он хо­тел по­дой­ти к ней. Хо­тел по­кло­нить­ся и ска­зать что-то, но язык не слу­шал­ся, но­ги при­рос­ли к по­лу. Что он ска­жет? Кто он та­кой, что­бы вры­вать­ся в её мир? Он — все­го лишь ра­зо­рив­ший­ся князь, меч­та­тель. Она — гра­фи­ня, та­лант­ли­вая ху­дож­ни­ца. Что меж­ду ни­ми мо­жет быть об­ще­го? Страх ско­вал его. Это был не страх пе­ред людь­ми, не свет­ская ро­бость, а страх пе­ред са­мим со­бой. Пе­ред той си­лой, ко­то­рая вдруг под­ня­лась в гру­ди и гро­зи­ла сме­сти все ба­рье­ры. Он бо­ял­ся, что ес­ли по­дой­дёт, то ска­жет глу­пость, раз­ру­шит это хруп­кое оча­ро­ва­ние, ро­див­ше­е­ся меж­ду ни­ми в ту се­кун­ду. Он бо­ял­ся, что го­лос её ока­жет­ся рез­ким, что она за­сме­ет­ся над ним. Вре­мя шло. Ан­дрей сто­ял в оце­пе­не­нии, гля­дя, как она раз­го­ва­ри­ва­ет с бра­том, как улы­ба­ет­ся про­хо­дя­ще­му про­фес­со­ру, как по­прав­ля­ет вы­бив­ший­ся ло­кон. Он чув­ство­вал се­бя маль­чиш­кой, впер­вые влюб­лен­ным, рас­те­рян­ным и неук­лю­жим. Он нена­ви­дел се­бя за эту сла­бость, но по­дой­ти не мог. — Ну что, ба­тень­ка, так и бу­де­те сто­ять стол­бом? — раз­дал­ся го­лос кри­ти­ка. — Иди­те, пред­ставь­тесь. Граф Ше­ре­ме­тев че­ло­век лю­без­ный. — Нет, — вы­дох­нул Ан­дрей с та­кой му­кой, что кри­тик удив­лён­но под­нял бро­ви. — Я не мо­гу. Он по­вер­нул­ся и быст­ро по­шел к вы­хо­ду, ла­ви­руя меж­ду зри­те­ля­ми. Он не обер­нул­ся. Он не мог обер­нуть­ся, по­то­му что знал: ес­ли уви­дит её ещё раз, то про­па­дёт окон­ча­тель­но. Толь­ко на ули­це, на про­ни­зы­ва­ю­щем вет­ру с Не­вы, он вы­дох­нул с об­лег­че­ни­ем и ужа­сом од­но­вре­мен­но. Он вско­чил в эки­паж, крик­нул ку­че­ру: «До­мой!», и от­ки­нул­ся на си­де­нье, за­крыв гла­за. Пе­ред ним всё ещё сто­ял её взгляд — тот са­мый, се­кунд­ный, но та­кой прон­зи­тель­ный. «Что это бы­ло?» — спра­ши­вал он се­бя, чув­ствуя, как дро­жат ру­ки. Он не знал, ка­ков её ха­рак­тер, как зву­чит её го­лос. Он знал толь­ко её взгляд, ко­то­рый ска­зал ему боль­ше, чем ча­сы раз­го­во­ров. И этот взгляд из­ме­нил всё. Всю до­ро­гу до до­ма Ан­дрей мол­чал, гля­дя в ок­но на про­плы­ва­ю­щие до­ма, но ни­че­го не ви­дел. Он ви­дел толь­ко её — у ок­на, с ве­е­ром, с тем уди­ви­тель­ным вы­ра­же­ни­ем глаз. До­ма он взбе­жал по лест­ни­це, не сни­мая сюр­ту­ка, и за­пер­ся в биб­лио­те­ке. Ефим, вы­шед­ший ему на­встре­чу, был встре­чен ко­рот­ким взма­хом ру­ки: — Не бес­по­ко­ить. Я не вый­ду до ве­че­ра. Ан­дрей бро­сил шля­пу и трость на крес­ло, по­до­шел к пись­мен­но­му сто­лу и дол­го сто­ял, гля­дя на чи­стый лист. Мыс­ли пу­та­лись. Он дол­жен был что-то сде­лать. Она не долж­на бы­ла остать­ся про­сто ми­мо­лет­ным ви­де­ни­ем. Он на­чал хо­дить по ком­на­те из уг­ла в угол. Он не знал её ад­ре­са. Свет­ские пра­ви­ла стро­го за­пре­ща­ли незна­ко­мо­му муж­чине да­же при­бли­жать­ся к ней. Отец, ес­ли бы узнал, при­шёл бы в ярость. Княж­на Щер­ба­то­ва бы­ла бы оскорб­ле­на. Но раз­ве мож­но управ­лять серд­цем? Он оста­но­вил­ся у ок­на, гля­дя на се­рое пе­тер­бург­ское небо. Где-то там, в од­ном из этих до­мов, жи­вет она. Ды­шит. Ду­ма­ет. Мо­жет быть, сей­час она то­же сто­ит у ок­на и вспо­ми­на­ет то­го стран­но­го мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый так при­сталь­но смот­рел на её порт­рет, а по­том ис­чез. «Она не зна­ет мо­е­го име­ни, — по­ду­мал Ан­дрей с го­ре­чью. — Для неё я — ни­что». Но в этой мыс­ли бы­ла и сво­бо­да. Ес­ли он для неё ни­что, он мо­жет стать кем угод­но. Он мо­жет стать её тай­ным го­ло­сом, ко­то­рый до­но­сит­ся из тем­но­ты. Он рез­ко по­вер­нул­ся к сто­лу, сел и взял пе­ро. Ру­ки дро­жа­ли, но те­перь — не от стра­ха, а от ре­ши­мо­сти. Он дол­жен был на­пи­сать ей сти­хи. Чи­стые, звон­кие, как хру­сталь, та­кие же свет­лые, как сол­неч­ный луч на её ав­то­порт­ре­те. Он об­мак­нул пе­ро в чер­ни­ла и за­мер на мгно­ве­ние. Как пе­ре­дать то, что он чув­ство­вал? Но сло­ва при­шли са­ми со­бой. Он на­чал пи­сать быст­ро, по­чти не огля­ды­ва­ясь на неле­пые пят­на чер­нил, пор­тив­шие до­ро­гую бу­ма­гу: «В очах тво­их — за­стыв­шая пе­чаль, Вол­шеб­ный свет да­ле­кой, чи­стой гре­зы, И в них я ви­жу звезд­ную ву­аль, И ше­пот лип, и за­пах лет­ней ро­зы… Ты на хол­сте се­бя за­пе­чат­ле­ла, Как от­ра­же­нье соб­ствен­ной ду­ши, И я, узрев, что серд­це оне­ме­ло, За­стыл в немой, тре­пе­щу­щей ти­ши…» Он пи­сал о лет­нем до­жде, о ве­сен­нем вет­ре, но глав­ное — о её об­ра­зе, по­се­лив­шем­ся в его ду­ше. Он пи­сал, что уви­дел её та­кой, ка­кой она ви­дит се­бя са­ма. Сти­хи бы­ли пол­ны вос­хи­ще­ния, но в них не бы­ло пош­ло­сти, толь­ко бла­го­го­ве­ние, тре­пет и чи­стая, по­чти мо­лит­вен­ная лю­бовь. За­кон­чив, он пе­ре­чи­тал на­пи­сан­ное. Сти­хо­тво­ре­ние по­лу­чи­лось длин­ным, в несколь­ко строф. Он чув­ство­вал, что в этих стро­ках есть прав­да, есть та са­мая ис­кра, ко­то­рую он так дол­го ис­кал. Это бы­ла его ис­по­ведь. Те­перь сти­хи нуж­но бы­ло от­пра­вить. Но как? Он не мог по­слать пись­мо пря­мо в дом Ше­ре­ме­те­вых — это был бы скан­дал. Не мог вос­поль­зо­вать­ся го­род­ской поч­той — част­ные пись­ма лег­ко мог­ли по­пасть не в те ру­ки. Нуж­но бы­ло най­ти ко­го-то, кто мог бы пе­ре­дать кон­верт лич­но гра­фине или её гор­нич­ной. Ан­дрей вспом­нил ста­ро­го слу­жи­те­ля в Ака­де­мии, ко­то­рый по­мо­гал раз­ве­ши­вать кар­ти­ны. Тот че­ло­век вы­гля­дел доб­ро­душ­ным и, ка­жет­ся, хо­ро­шо знал се­мью Ше­ре­ме­те­вых. Он осто­рож­но вло­жил ис­пи­сан­ный ли­сток в плот­ный кон­верт, за­пе­ча­тал его сур­гу­чом с фа­миль­ным гер­бом Виш­нев­ских — два скре­щён­ных ме­ча и ко­ро­на. Он не стал под­пи­сы­вать­ся. Пусть она га­да­ет, кто этот та­ин­ствен­ный незна­ко­мец. Ес­ли она сер­ди­то от­бро­сит пись­мо, у неё не бу­дет воз­мож­но­сти най­ти его. «Сна­ча­ла сти­хи, — ре­шил он. — А по­том, ес­ли судь­ба бу­дет бла­го­склон­на, я по­ка­жусь ей сам. Но не рань­ше, чем она за­хо­чет это­го». Он по­ло­жил кон­верт в ящик сто­ла и за­пер его на ключ. Оста­ва­лось са­мое труд­ное — до­ждать­ся утра. Ночь тя­ну­лась бес­ко­неч­но дол­го. Ан­дрей не со­мкнул глаз, во­ро­ча­ясь в по­сте­ли, про­кру­чи­вая в го­ло­ве раз­ные ва­ри­ан­ты. Что ес­ли слу­жи­тель от­ка­жет­ся? Что ес­ли пись­мо по­па­дет к её от­цу? Что ес­ли она за­сме­ет­ся над ним и разо­рвет бу­ма­гу? Мыс­ли бы­ли му­чи­тель­ны­ми, но в глу­бине ду­ши он знал од­но: он не мог мол­чать. Он дол­жен был бро­сить вы­зов судь­бе. И пусть отец меч­та­ет о княжне Щер­ба­то­вой, а свет тре­бу­ет от него бла­го­ра­зу­мия — он, Ан­дрей Виш­нев­ский, ре­шил лю­бить. И пер­вой жерт­вой этой люб­ви стал за­пе­ча­тан­ный кон­верт, ле­жа­щий в ящи­ке пись­мен­но­го сто­ла. Под утро, ко­гда за ок­на­ми на­ча­ло све­тать, Ан­дрей про­ва­лил­ся в тре­вож­ный, бес­по­кой­ный сон. Ему сни­лась она — си­дя­щая у то­го са­мо­го ок­на с ва­силь­ка­ми. Но те­перь ва­силь­ки бы­ли в его ру­ках, и она улы­ба­лась ему той улыб­кой, ко­то­рую он ви­дел толь­ко в сво­ем во­об­ра­же­нии. А ко­гда он проснул­ся, пер­вая мысль бы­ла о ней. И о том, что се­го­дня он сде­ла­ет шаг, ко­то­рый из­ме­нит всё. Шаг, за ко­то­рый ему, воз­мож­но, при­дет­ся за­пла­тить слиш­ком до­ро­гую це­ну. Но он был го­тов пла­тить. ГЛА­ВА 2. ПЕР­ВАЯ ВСТРЕ­ЧА Ок­тябрь 1844 го­да вы­дал­ся в Пе­тер­бур­ге на удив­ле­ние яс­ным и су­хим. Ба­бье ле­то за­дер­жа­лось доль­ше обыч­но­го, и го­род, устав­ший от сен­тябрь­ской сы­ро­сти, слов­но вос­пря­нул ду­хом. Зо­ло­тые ли­стья кру­жи­лись над Не­вой, солн­це щед­ро за­ли­ва­ло на­бе­реж­ные, а в воз­ду­хе сто­ял тот про­зрач­ный, хру­сталь­ный хо­ло­док, ко­то­рый бы­ва­ет толь­ко в пред­две­рии пер­вых за­мо­роз­ков. В та­кое вре­мя ка­за­лось, что да­же са­мые за­уряд­ные со­бы­тия при­об­ре­та­ют осо­бый, по­чти празд­нич­ный смысл. Ан­дрей Виш­нев­ский сто­ял у ок­на сво­ей биб­лио­те­ки и смот­рел на свер­ка­ю­щую гладь ре­ки. Про­шло три неде­ли с то­го па­мят­но­го дня в Ака­де­мии Ху­до­жеств, и за это вре­мя он пре­вра­тил­ся в тень са­мо­го се­бя. По­чти не вы­хо­дил из до­ма, от­ка­зы­вал­ся от при­гла­ше­ний, ссы­ла­ясь на нездо­ро­вье, и про­во­дил ча­сы в му­чи­тель­ном ожи­да­нии. Ефим, вер­ный Ефим, мол­ча ста­вил на стол осты­ва­ю­щий чай и толь­ко взды­хал, по­ни­мая, что ба­рин бо­лен не те­лом, а ду­шой. Утром че­тыр­на­дца­то­го ок­тяб­ря слу­чи­лось то, че­го Ан­дрей ждал и бо­ял­ся од­но­вре­мен­но. Он си­дел за пись­мен­ным сто­лом, без­успеш­но пы­та­ясь чи­тать оче­ред­ной том Шил­ле­ра, ко­гда раз­дал­ся роб­кий стук в дверь. На по­ро­ге сто­ял Ефим, и в ру­ках его был неболь­шой, изящ­ный кон­верт из плот­ной бу­ма­ги кре­мо­во­го от­тен­ка. На кон­вер­те не бы­ло ад­ре­са, толь­ко вен­зель в ви­де изящ­но пе­ре­пле­тён­ных букв «А.Ш.» и тон­кий, ед­ва уло­ви­мый аро­мат ла­ван­ды. Ан­дрей вско­чил так рез­ко, что опро­ки­нул чер­ниль­ни­цу. Чёр­ные пят­на рас­полз­лись по до­ро­го­му сук­ну ска­тер­ти, но он не за­ме­тил это­го. Он смот­рел толь­ко на кон­верт, ко­то­рый Ефим про­тя­ги­вал ему с по­чти­тель­ной осто­рож­но­стью. — Это, ва­ше си­я­тель­ство, до­ста­ви­ли час на­зад. Маль­чик из Ака­де­мии, тот са­мый слу­жи­тель, ко­то­ро­му вы да­ли... ну, вы помни­те. Ска­зал, что про­си­ли пе­ре­дать лич­но в ру­ки и что от­ве­та не ждут. Но я по­ду­мал... — Дай сю­да! — пе­ре­бил Ан­дрей, вы­хва­ты­вая кон­верт. Ру­ки его дро­жа­ли так, что он бо­ял­ся разо­рвать бу­ма­гу. — Оставь ме­ня, Ефим. И что­бы ни­кто не вхо­дил. Ефим по­кло­нил­ся и бес­шум­но вы­шел, при­крыв за со­бой дверь. Ан­дрей остал­ся один. Дол­го сто­ял, сжи­мая кон­верт, бо­ясь вскрыть его, слов­но внут­ри мог­ло быть что-то страш­ное. Но страх был сла­бее лю­бо­пыт­ства. Он сло­мал сур­гуч­ную пе­чать — на ней был герб Ше­ре­ме­те­вых — и из­влёк ак­ку­рат­но сло­жен­ный ли­сток. По­черк был изящ­ным, с на­кло­ном, свой­ствен­ным лю­дям, при­вык­шим мно­го пи­сать пе­ром. И всё же в нём чув­ство­ва­лась твёр­дость, неожи­дан­ная для столь хруп­кой на вид осо­бы. Ан­дрей на­чал чи­тать: «Ми­ло­сти­вый го­су­дарь. Три неде­ли то­му на­зад я по­лу­чи­ла ва­ше пись­мо. Про­шу про­стить мою дер­зость, но я не мог­ла от­ве­тить сра­зу. Не по­то­му, что не хо­те­ла, а по­то­му, что не зна­ла, как най­ти сло­ва, до­стой­ные то­го, что вы на­пи­са­ли. В мо­ей жиз­ни ещё не бы­ло ни од­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый су­мел бы за­гля­нуть в мою ду­шу так глу­бо­ко, не бу­дучи со мной зна­ко­мым. Вы уви­де­ли на мо­ём ав­то­порт­ре­те то, что я ста­ра­юсь спря­тать да­же от са­мых близ­ких. И вы, не зная мо­е­го име­ни, кро­ме фа­ми­лии, не зная мо­е­го го­ло­са и мо­е­го ха­рак­те­ра, на­пи­са­ли та­кие стро­ки, от ко­то­рых у ме­ня пе­ре­хва­ти­ло ды­ха­ние. Я не знаю, кто вы. Вы не под­пи­са­лись, и слу­жи­тель, ко­то­ро­му вы до­ве­ри­ли пись­мо, ска­зал мне лишь, что вы «мо­ло­дой, кра­си­вый и с гла­за­ми, пол­ны­ми пе­ча­ли». Но я долж­на при­знать­ся: в тот день в Ака­де­мии, ко­гда я сто­я­ла у ок­на с бра­том, я ви­де­ла вас. Вы смот­ре­ли на мой порт­рет так, как на него не смот­рел ни­кто. А по­том вы смот­ре­ли на ме­ня. И я пом­ню ваш взгляд. Я не знаю, что дви­жет ва­ми. Мо­жет быть, про­стое лю­бо­пыт­ство или ми­мо­лёт­ное увле­че­ние, ко­то­рое угас­нет че­рез неде­лю. А мо­жет быть, что-то боль­шее. Но я не мо­гу оста­вить ва­ши сти­хи без от­ве­та. Я не мо­гу при­тво­рять­ся, что они ме­ня не тро­ну­ли. Это бы­ло бы ло­жью, а я не умею лгать. Ес­ли вы хо­ти­те уви­деть ме­ня, я бу­ду в Лет­нем са­ду зав­тра, в три ча­са по­по­лу­дни. Я бу­ду гу­лять вдоль глав­ной ал­леи с кни­гой в ру­ках. Ес­ли вы при­дё­те — я пой­му, что ва­ши сло­ва бы­ли ис­крен­ни­ми. Ес­ли нет — я пой­му, что это бы­ло лишь ми­нут­ное увле­че­ние, и мы ни­ко­гда не вспом­ним друг дру­га. С ува­же­ни­ем и на­деж­дой, Ан­на Ше­ре­ме­те­ва» Ан­дрей пе­ре­чи­тал пись­мо три ра­за. По­том ещё два. Каж­дое сло­во от­да­ва­лось в его гру­ди глу­хим, ра­дост­ным эхом. Она от­ве­ти­ла. Она пом­ни­ла его. Она жда­ла. Она при­зна­лась, что ви­де­ла его в Ака­де­мии, что за­пом­ни­ла его взгляд. Это бы­ло неве­ро­ят­но, немыс­ли­мо, ска­зоч­но. Он по­до­шёл к ка­ми­ну и оста­но­вил­ся, гля­дя на пля­шу­щие язы­ки пла­ме­ни. Зав­тра. Зав­тра он уви­дит её. Бу­дет го­во­рить с ней. Слы­шать её го­лос. Смот­реть в её гла­за. Мысль эта од­но­вре­мен­но опья­ня­ла и пу­га­ла. Что он ска­жет? Как ему дер­жать­ся, что­бы не по­ка­зать­ся смеш­ным, на­вяз­чи­вым, глу­пым? Ан­дрей про­вёл оста­ток дня в ли­хо­ра­доч­ном вол­не­нии. Пе­ре­би­рал сюр­ту­ки, вы­би­рая луч­ший — тём­но-си­ний, тон­ко­го сук­на, с се­реб­ря­ны­ми пу­го­ви­ца­ми. По несколь­ко раз по­прав­лял при­чёс­ку, что бы­ло ему со­вер­шен­но несвой­ствен­но. Пе­ре­чи­ты­вал свои сти­хи и на­хо­дил недо­стат­ки, ко­то­рые ещё утром ка­за­лись со­вер­шен­ством. Му­ка и ра­дость по­по­лам тер­за­ли его, но внут­ри рос­ло твёр­дое чув­ство: зав­траш­ний день из­ме­нит его жизнь. Ночь про­шла в тре­вож­ной по­лу­дрё­ме. Ед­ва за­брез­жил рас­свет, Ан­дрей уже сто­ял у ок­на, гля­дя, как солн­це под­ни­ма­ет­ся над Не­вой, окра­ши­вая во­ду в ро­зо­во-зо­ло­тые то­на. Ему ка­за­лось, что вре­мя оста­но­ви­лось, что ча­со­вая стрел­ка за­сты­ла на ме­сте и ни­ко­гда не сдви­нет­ся к трём ча­сам. Он вы­шел из до­ма за­дол­го до на­зна­чен­но­го сро­ка. Ре­шив не брать эки­паж, что­бы успо­ко­ить нер­вы про­гул­кой, Ан­дрей по­шёл пеш­ком по на­бе­реж­ной. Ок­тябрь­ский воз­дух был свеж и чист, ве­тер с за­ли­ва при­но­сил за­пах со­ли и пре­лых ли­стьев. Го­род жил сво­ей обыч­ной жиз­нью, но Ан­дрей не за­ме­чал ни­че­го во­круг. Он шёл и ду­мал толь­ко о ней. В Лет­нем са­ду бы­ло без­люд­но. Се­зон уже за­кон­чил­ся, ари­сто­кра­ты пред­по­чи­та­ли гу­лять в бо­лее мод­ных ме­стах, и толь­ко ред­кие гу­вер­нёр­ки с детьми да ста­ри­ки на ска­мей­ках на­сла­жда­лись по­след­ни­ми тёп­лы­ми дня­ми. Ан­дрей во­шёл че­рез глав­ные во­ро­та со сто­ро­ны Не­вы и оста­но­вил­ся, огля­ды­вая ал­леи. Зо­ло­тые ли­стья клё­нов и лип усти­ла­ли до­рож­ки, об­ра­зуя мяг­кий, ше­ле­стя­щий ко­вёр. Вет­ра по­чти не бы­ло, и листва па­да­ла мед­лен­но, кру­жась в про­зрач­ном воз­ду­хе. Он про­шёл по цен­траль­ной ал­лее, по­том свер­нул на бо­ко­вую. Серд­це ко­ло­ти­лось всё быст­рее. Вдруг она не при­дёт? Вдруг пе­ре­ду­ма­ла? Вдруг это бы­ла шут­ка, про­вер­ка, спо­соб уни­зить его? Он уже на­чал те­рять на­деж­ду, ко­гда за­ме­тил в кон­це ал­леи оди­но­кую жен­скую фи­гу­ру. Она сто­я­ла у ста­ро­го ду­ба, спи­ной к нему, и смот­ре­ла на пруд. На ней бы­ло про­стое тём­но-зе­лё­ное пла­тье, на пле­чи на­ки­ну­та шаль, в ру­ках — кни­га. Ан­дрей за­мер. Это бы­ла она. Он сде­лал шаг, по­том вто­рой. Но­ги ка­за­лись ват­ны­ми, гор­ло пе­ре­сох­ло. Он бо­ял­ся, что го­лос его пре­даст, что он не смо­жет вы­мол­вить ни сло­ва. Но он шёл, и каж­дый шаг при­бли­жал его к ней. За несколь­ко ша­гов до неё он оста­но­вил­ся. Она не обо­ра­чи­ва­лась. Мо­жет быть, не слы­ша­ла его ша­гов по мяг­кой лист­ве? Или слы­ша­ла, но бо­я­лась обер­нуть­ся так же, как он бо­ял­ся за­го­во­рить? — Гра­фи­ня? — про­из­нёс Ан­дрей, и го­лос его про­зву­чал глу­хо, по­чти шё­по­том. Она обер­ну­лась. И в этот мо­мент Ан­дрей по­нял, что порт­рет, да­же са­мый ге­ни­аль­ный, не мог пе­ре­дать всей её кра­со­ты. Вжи­вую она бы­ла не про­сто пре­крас­на — она бы­ла жи­вой, на­сто­я­щей, недо­ся­га­е­мой и од­но­вре­мен­но близ­кой. Её гла­за, тот са­мый уди­ви­тель­ный, глу­бо­кий взгляд, ко­то­рый он уви­дел впер­вые на кар­тине, те­перь смот­ре­ли пря­мо на него. В них не бы­ло той за­стыв­шей пе­ча­ли, что он за­пом­нил по порт­ре­ту. В них бы­ла тре­во­га, лю­бо­пыт­ство и на­деж­да. — Князь Виш­нев­ский? — спро­си­ла она, и го­лос её ока­зал­ся та­ким, ка­ким он его се­бе пред­став­лял, — ти­хим, чи­стым, с ед­ва за­мет­ной хри­пот­цой, ко­то­рая при­да­ва­ла ему осо­бую тро­га­тель­ность. — От­ку­да вы зна­е­те мою фа­ми­лию? — уди­вил­ся Ан­дрей. Она чуть улыб­ну­лась, и эта улыб­ка, роб­кая и за­стен­чи­вая, осве­ти­ла всё её ли­цо. — Я не мог­ла не узнать. Мой брат, Дмит­рий, ви­дел вас на вы­став­ке. По­сле то­го как он за­ме­тил, как вы смот­ре­ли на ме­ня, он по­ин­те­ре­со­вал­ся ва­шей лич­но­стью. Ока­за­лось, что мно­гие в Ака­де­мии вас зна­ют. Вы из­вест­ный че­ло­век, князь. Лю­би­тель ис­кусств, ме­це­нат... и по­эт, как я те­перь знаю. Ан­дрей рас­те­рял­ся. Мысль о том, что её брат ин­те­ре­со­вал­ся им, од­но­вре­мен­но льсти­ла и на­сто­ра­жи­ва­ла. — Я не ду­мал, что кто-то за­ме­тил ме­ня в тот день, — про­бор­мо­тал он. — Я за­ме­ти­ла, — ти­хо ска­за­ла она, и в го­ло­се её по­слы­ша­лась та же уяз­ви­мость, что и в его. — Я не мог­ла не за­ме­тить. Вы смот­ре­ли на ме­ня так, как ни­кто ни­ко­гда не смот­рел. И по­том… ва­ши сти­хи. От­ку­да вы зна­ли, что мне нуж­но услы­шать имен­но это? От­ку­да вы зна­ли про мою пе­чаль? Ан­дрей мол­чал, гля­дя в её гла­за. Как объ­яс­нить, что он уви­дел её ду­шу на хол­сте? Как ска­зать, что она ста­ла ему близ­ка за од­ну се­кун­ду, ко­гда их взгля­ды встре­ти­лись? — Я не знаю, — на­ко­нец вы­дох­нул он. — Я про­сто уви­дел. Уви­дел на ва­шем порт­ре­те. И по­нял, что не мо­гу мол­чать. Ва­ша пе­чаль — она моя. Я сам жи­ву с ней с тех пор, как пом­ню се­бя. А ко­гда я уви­дел ва­ши гла­за… я по­нял, что вы — моя род­ствен­ная ду­ша. Она опу­сти­ла гла­за, и на ще­ках её вспых­нул ру­мя­нец. Она пе­ре­би­ра­ла паль­ца­ми стра­ни­цы кни­ги, и Ан­дрей за­ме­тил, что ру­ки её дро­жат. — Это так стран­но, — про­из­нес­ла она ед­ва слыш­но. — Мы не зна­ко­мы. Мы не зна­ем друг дру­га. Но я чув­ствую, что знаю вас всю жизнь. Ко­гда я чи­та­ла ва­ши сти­хи, мне ка­за­лось, что вы го­во­ри­те о мо­их снах. О мо­их мыс­лях. О том, что я ни­ко­гда не ре­ша­лась про­из­не­сти вслух. Ан­дрей сде­лал шаг впе­рёд, со­кра­тив рас­сто­я­ние меж­ду ни­ми. Те­перь он сто­ял со­всем близ­ко и мог ви­деть, как сол­неч­ный луч про­би­ва­ет­ся сквозь лист­ву и иг­ра­ет в её во­ло­сах. — Ан­на, — ска­зал он, впер­вые на­зы­вая её по име­ни, и она вздрог­ну­ла, услы­шав его го­лос. — Мож­но мне на­зы­вать вас так? Она под­ня­ла на него гла­за. В них бы­ла рас­те­рян­ность, но бы­ла и ре­ши­мость. — Да, — про­шеп­та­ла она. — Мож­но. Они сто­я­ли в ти­шине, и эта ти­ши­на бы­ла крас­но­ре­чи­вее лю­бых слов. Во­круг кру­жи­лись зо­ло­тые ли­стья, осен­ний ве­тер мяг­ко ка­сал­ся их лиц, и ка­за­лось, что весь мир за­мер, что­бы дать им этот ко­рот­кий, бес­цен­ный миг. — Мне по­ра, — вдруг ска­за­ла Ан­на, и в го­ло­се её по­слы­ша­лась грусть. — Ме­ня ждут до­ма. У ме­ня ре­пе­ти­тор по фран­цуз­ско­му. Отец тре­бу­ет, что­бы я со­вер­шен­ство­ва­ла язык. Ему ка­жет­ся, что для де­вуш­ки важ­нее го­во­рить по-фран­цуз­ски, чем уметь вы­ра­жать мыс­ли на род­ном. Она горь­ко усмех­ну­лась, и Ан­дрей уви­дел в этой усмеш­ке ту са­мую пе­чаль, что бы­ла на её порт­ре­те. — Мож­но ли мне уви­деть вас сно­ва? — спро­сил он по­спеш­но, бо­ясь, что она уй­дёт и ис­чез­нет, как ми­раж. Ан­на за­мя­лась. В гла­зах её мельк­ну­ла тре­во­га. — Бо­юсь, это бу­дет труд­но. Отец строг. Он не поз­во­ля­ет мне при­ни­мать муж­чин без его ве­до­ма. А ес­ли он узна­ет, что я встре­ча­юсь с незна­ком­цем на­едине… это бу­дет скан­дал. — То­гда я при­ду к вам офи­ци­аль­но, — ре­ши­тель­но ска­зал Ан­дрей. — При­ду к ва­ше­му от­цу и по­про­шу раз­ре­ше­ния вас уви­деть. Я не бо­юсь труд­но­стей. Ан­на с удив­ле­ни­ем по­смот­ре­ла на него. В гла­зах мельк­ну­ла на­деж­да, но тут же сме­ни­лась тре­во­гой. — Вы не зна­е­те мо­е­го от­ца. Он су­ро­вый че­ло­век. Счи­та­ет, что ху­дож­ни­ца — это по­зор для ро­да. А ес­ли я, не дай бог, влюб­люсь и вый­ду за­муж по люб­ви, а не по рас­чё­ту, он про­кля­нёт ме­ня. Я знаю его. — Я всё рав­но при­ду, — по­вто­рил Ан­дрей. — Не от­ступ­лю. Не мо­гу по­те­рять вас те­перь, ко­гда на­шёл. Ан­на мол­ча­ла несколь­ко дол­гих се­кунд. По­том под­ня­ла на него гла­за, и в них бы­ла та са­мая улыб­ка, ко­то­рую он ви­дел на порт­ре­те, — доб­рая, ти­хая, пред­на­зна­чен­ная не зри­те­лю, а толь­ко ему. — Зав­тра в это же вре­мя, — ска­за­ла она. — Бу­ду здесь. При­хо­ди­те. Мы по­го­во­рим ещё. А сей­час… мне дей­стви­тель­но по­ра. Она сде­ла­ла шаг на­зад, по­том ещё один. Ан­дрей не дви­гал­ся, бо­ясь спуг­нуть её. Смот­рел, как она идёт по ал­лее, как шур­шат под её но­га­ми зо­ло­тые ли­стья, как ве­тер иг­ра­ет с кон­чи­ка­ми её ша­ли. У во­рот са­да она обер­ну­лась и бро­си­ла на него по­след­ний взгляд. И в этом взгля­де бы­ло столь­ко теп­ла и столь­ко на­деж­ды, что у Ан­дрея пе­ре­хва­ти­ло ды­ха­ние. По­том она скры­лась за во­ро­та­ми, и он остал­ся один. Ан­дрей сто­ял в Лет­нем са­ду до са­мо­го ве­че­ра. Бро­дил по ал­ле­ям, вды­хал осен­ний воз­дух, и ему ка­за­лось, что он пьян. Пьян от сча­стья, от вол­не­ния, от той неве­ро­ят­ной ра­до­сти, ко­то­рая пе­ре­пол­ня­ла его. Она со­гла­си­лась. Она при­шла. Она смот­ре­ла на него так, как он меч­тал. Она не про­гна­ла его, не за­сме­я­лась. Она бы­ла на­сто­я­щей, жи­вой, и она жда­ла его зав­тра. Ко­гда он вер­нул­ся до­мой, уже стем­не­ло. Ефим встре­тил его у две­рей с тре­вож­ным ли­цом. — Ва­ше си­я­тель­ство, вы про­па­ли на це­лый день! Я уже хо­тел по­сы­лать за ва­ми. — Всё хо­ро­шо, Ефи­муш­ка, — Ан­дрей улыб­нул­ся та­кой счаст­ли­вой улыб­кой, что ста­рый слу­га изум­лён­но вы­та­ра­щил гла­за. — Всё про­сто за­ме­ча­тель­но. Он про­шёл в биб­лио­те­ку, за­жёг све­чи и сел за пись­мен­ный стол. Нуж­но бы­ло на­пи­сать ей пись­мо. Ска­зать ей всё, что не успел се­го­дня. Что она — его воз­дух, его свет, его жизнь. Что он не пред­став­ля­ет сво­е­го бу­ду­ще­го без неё. Что он пой­дёт к её от­цу зав­тра же, хоть сей­час, ес­ли она ска­жет. Об­мак­нул пе­ро в чер­ни­ла и на­чал пи­сать: «До­ро­гая Ан­на, Я не знаю, ко­гда вы про­чи­та­е­те это пись­мо. Мо­жет быть, зав­тра, пе­ред на­шей встре­чей. А мо­жет быть, поз­же. Но я не мо­гу мол­чать. Се­го­дняш­ний день был са­мым счаст­ли­вым в мо­ей жиз­ни. Я бо­ял­ся, что вы не при­дё­те. Я бо­ял­ся, что вы пе­ре­ду­ма­е­те. Я бо­ял­ся, что вы по­счи­та­е­те ме­ня на­вяз­чи­вым и глу­пым. Но вы при­шли. Вы бы­ли здесь, ря­дом со мной. И я по­нял, что это — судь­ба. Я люб­лю вас, Ан­на. Не знаю, как объ­яс­нить это сло­ва­ми, но чув­ствую это каж­дой клет­кой сво­е­го те­ла. Вы — моя му­за, моя на­деж­да, мой свет. Ес­ли я по­те­ряю вас, я по­те­ряю се­бя. Я при­ду к ва­ше­му от­цу. Не бо­юсь его гне­ва. Не бо­юсь скан­да­ла. Бо­юсь толь­ко од­но­го — что вы уй­дё­те от ме­ня. Но я сде­лаю всё, что­бы это­го не слу­чи­лось. Жду зав­траш­ней встре­чи с тре­пе­том и лю­бо­вью. На­все­гда ваш, Ан­дрей» Он за­пе­ча­тал пись­мо, но не стал от­да­вать его слу­жи­те­лю. Ре­шил от­дать зав­тра, лич­но, ко­гда уви­дит её. Пусть про­чи­та­ет в его при­сут­ствии. Пусть уви­дит его гла­за, ко­гда он бу­дет ждать её от­ве­та. Ночь про­шла в том же тре­вож­ном, слад­ком ожи­да­нии, что и преды­ду­щая. Ан­дрей не спал, пе­ре­чи­ты­вал сти­хи, пе­ре­чи­ты­вал её пись­мо, вста­вал у ок­на, гля­дя на звёз­ды, и ду­мал о ней. Ему ка­за­лось, что за эти два­дцать че­ты­ре ча­са он про­жил це­лую жизнь. А утром при­шло пись­мо от от­ца, и всё из­ме­ни­лось. Ефим во­шёл с блед­ным ли­цом, дер­жа в ру­ках вто­рой кон­верт за неде­лю. На этот раз бу­ма­га бы­ла се­рой, небреж­но сло­жен­ной, и на ней сто­ял герб Виш­нев­ских. Ан­дрей рас­пе­ча­тал его и про­чи­тал: «Ан­дрей. Я узнал, что ты стал по­яв­лять­ся в об­ще­стве стран­ных особ. Мне до­нес­ли, что ты два­жды за­ме­чен в Лет­нем са­ду с гра­фи­ней Ше­ре­ме­те­вой. Ты за­был о мо­ём при­ка­зе? Княж­на Щер­ба­то­ва при­ез­жа­ет че­рез три дня. На­де­юсь, что к то­му вре­ме­ни ты оду­ма­ешь­ся и пе­ре­ста­нешь по­зо­рить на­шу фа­ми­лию. Ес­ли нет — пе­няй на се­бя. Ли­шаю те­бя со­дер­жа­ния и пра­ва на на­след­ство. Твой отец, Князь Виш­нев­ский» Ан­дрей мед­лен­но опу­стил пись­мо на стол. Ру­ки его дро­жа­ли, но не от стра­ха. От яро­сти. От него­до­ва­ния. От ре­ши­мо­сти. Он не от­сту­пит. Не пре­даст её. Бу­дет бо­роть­ся. Ра­ди неё — ра­ди той де­вуш­ки с гла­за­ми, пол­ны­ми пе­ча­ли и на­деж­ды, ко­то­рая жда­ла его се­го­дня в Лет­нем са­ду. Он встал, взял пись­мо и бро­сил его в ка­мин. Бу­ма­га вспых­ну­ла, и Ан­дрей смот­рел, как огонь по­жи­ра­ет угро­зы от­ца. — Ефим, — ска­зал он твёр­дым го­ло­сом, — го­товь эки­паж. Я еду в Лет­ний сад. И, Ефим, ес­ли се­го­дня ве­че­ром я не вер­нусь в этот дом, знай — я ушёл на­все­гда. Ефим вы­та­ра­щил гла­за, но не по­смел пе­ре­чить. Лишь низ­ко по­кло­нил­ся и про­шеп­тал: — Да хра­нит вас Бог, ва­ше си­я­тель­ство. Ан­дрей вы­шел на на­бе­реж­ную, и солн­це осле­пи­ло его. Он шёл на­встре­чу сво­ей судь­бе, и уже не бы­ло си­лы, ко­то­рая мог­ла бы оста­но­вить его. ГЛА­ВА 3. ТЕ­НИ СО­МНЕ­НИЙ Но­ябрь 1844 го­да всту­пил в свои пра­ва вне­зап­но и су­ро­во. Осен­няя мяг­кость усту­пи­ла ме­сто про­ни­зы­ва­ю­ще­му вет­ру с за­ли­ва, небо за­тя­ну­лось тя­же­лы­ми свин­цо­вы­ми об­ла­ка­ми, и Пе­тер­бург сно­ва пре­вра­тил­ся в се­рую, неуют­ную гро­ма­ду. В до­ме Ше­ре­ме­те­вых на Мой­ке бы­ло ти­хо и чо­пор­но, как в скле­пе. Толь­ко в ма­лень­кой го­сти­ной на вто­ром эта­же, где Ан­на обыч­но ри­со­ва­ла, теп­ли­лась жизнь. Ан­на си­де­ла у ок­на с аль­бо­мом в ру­ках, но не ри­со­ва­ла. Она смот­ре­ла на се­рое небо, на мо­ро­ся­щий дождь, на мок­рые вет­ви де­ре­вьев в са­ду и ду­ма­ла об Ан­дрее. Про­шло уже две неде­ли с их пер­вой встре­чи в Лет­нем са­ду, и за это вре­мя они ви­де­лись еще три­жды. Каж­дая встре­ча бы­ла тай­ной, укра­ден­ной у судь­бы. Они встре­ча­лись в раз­ных ме­стах: у Ка­зан­ско­го со­бо­ра, на на­бе­реж­ной Фон­тан­ки, од­на­жды да­же в ма­лень­кой ко­фейне на Нев­ском, где Ан­на ни­ко­гда не бы­ва­ла преж­де. Каж­дый раз серд­це её би­лось так, слов­но она со­вер­ша­ла пре­ступ­ле­ние. И каж­дый раз, воз­вра­ща­ясь до­мой, она чув­ство­ва­ла се­бя од­но­вре­мен­но счаст­ли­вой и ви­но­ва­той. Отец не знал. По­ка не знал. Но тень его при­сут­ствия ви­та­ла над каж­дым её ша­гом. Граф Ше­ре­ме­тев был че­ло­ве­ком ста­рой за­кал­ки, су­ро­вым и непре­клон­ным. Вся его жизнь бы­ла под­чи­не­на по­ряд­ку, пра­ви­лам и то­му, что он на­зы­вал «че­стью ро­да». Искус­ство он счи­тал ба­лов­ством, недо­стой­ным ари­сто­крат­ки, а лю­бов­ные ро­ма­ны — глу­пой вы­дум­кой, при­ли­че­ству­ю­щей лишь про­сто­лю­ди­нам. «Ты вый­дешь за­муж за че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го я вы­бе­ру», — го­во­рил он ей ещё в дет­стве. — «Твой долг — про­дол­жать род, а не ма­рать ру­ки крас­ка­ми и ду­мать о глу­по­стях». Она не осме­ли­ва­лась пе­ре­чить ему. Она бо­я­лась его. Его хо­лод­но­го, тя­же­ло­го взгля­да, его ле­дя­но­го го­ло­са, его же­лез­ной во­ли. Но те­перь, ко­гда в её жиз­ни по­явил­ся Ан­дрей, страх на­чал усту­пать ме­сто че­му-то дру­го­му. Че­му-то, что она не мог­ла на­звать. Ан­на вздох­ну­ла и взя­ла ка­ран­даш. Она на­ча­ла ри­со­вать — сна­ча­ла про­сто штри­хи, по­том очер­та­ния. Ан­дрей. Она ри­со­ва­ла его порт­рет по па­мя­ти: вы­со­кий лоб, тем­ные вью­щи­е­ся во­ло­сы, тон­кие чер­ты ли­ца, а глав­ное — его гла­за. Се­рые, глу­бо­кие, с той ще­мя­щей тос­кой, ко­то­рая так по­ра­зи­ла её в пер­вый раз. Гла­за, ко­то­рые ви­де­ли её ду­шу. Гла­за, ко­то­рым она до­ве­ря­ла боль­ше, чем соб­ствен­но­му от­ра­же­нию в зер­ка­ле. «Что же ты де­ла­ешь со мной, Ан­дрей Виш­нев­ский?» — про­шеп­та­ла она, про­во­дя паль­цем по ка­ран­даш­но­му кон­ту­ру его ли­ца. Она вспом­ни­ла их по­след­нюю встре­чу — три дня на­зад, на на­бе­реж­ной Фон­тан­ки. Дул про­ни­зы­ва­ю­щий ве­тер, и она ку­та­лась в шаль, а он снял свой сюр­тук и на­ки­нул ей на пле­чи. В этом же­сте бы­ло столь­ко неж­но­сти, столь­ко за­бо­ты, что у неё пе­ре­хва­ти­ло ды­ха­ние. Он смот­рел на неё так, буд­то она бы­ла са­мым цен­ным, что у него есть. И она ве­ри­ла ему. — Вы за­мерз­ли, — ска­зал он то­гда. — Я не мо­гу поз­во­лить вам про­сту­дить­ся. — Граф, вы са­ми про­сту­ди­тесь, — воз­ра­зи­ла она, пы­та­ясь вер­нуть ему сюр­тук. — Не бес­по­кой­тесь обо мне. Я не чув­ствую хо­ло­да, ко­гда ря­дом с ва­ми. Она улыб­ну­лась, вспо­ми­ная его сло­ва. Он го­во­рил про­сто, без па­фо­са, без вы­чур­ных фраз, но каж­дое его сло­во от­зы­ва­лось в её ду­ше. Он не пы­тал­ся про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние, не иг­рал роль. Он был на­сто­я­щим. И это под­ку­па­ло её боль­ше, чем лю­бые со­не­ты и се­ре­на­ды. Но бы­ло и то, что пу­га­ло её. Его ре­пу­та­ция. Она слы­ша­ла, что князь Виш­нев­ский — че­ло­век небо­га­тый, что отец его ли­шил со­дер­жа­ния из-за раз­но­гла­сий. Она зна­ла, что его счи­та­ют чу­да­ком, меч­та­те­лем, че­ло­ве­ком, ко­то­рый жи­вёт не по пра­ви­лам све­та. И всё это де­ла­ло его ещё бо­лее при­вле­ка­тель­ным для неё, но од­но­вре­мен­но и недо­ся­га­е­мым. Что ска­зал бы отец, ес­ли бы узнал о её тай­ных встре­чах с этим че­ло­ве­ком? Он бы при­шёл в ярость. Он бы за­пер её до­ма, за­пре­тил вы­хо­дить, а мо­жет быть, да­же от­пра­вил в де­рев­ню, по­даль­ше от ис­ку­ше­ний. Он мог бы уни­что­жить Ан­дрея, ра­зо­рить его, опо­зо­рить. Она зна­ла сво­е­го от­ца — он был спо­со­бен на мно­гое. Ан­на за­кры­ла аль­бом и вста­ла. Она по­до­шла к ок­ну и при­жа­лась лбом к хо­лод­но­му стек­лу. Дождь ба­ра­ба­нил по кар­ни­зу, ве­тер за­вы­вал в тру­бе, и ей ка­за­лось, что этот вой — го­лос её соб­ствен­ных стра­хов. В дверь по­сту­ча­ли. — Вой­ди­те, — ска­за­ла она, не обо­ра­чи­ва­ясь. В ком­на­ту во­шла её гор­нич­ная, Ма­ша, мо­ло­дая де­вуш­ка с жи­вы­ми, хит­ры­ми гла­за­ми. Она бы­ла един­ствен­ной, кто знал о тай­ных встре­чах Ан­ны, и един­ствен­ной, кто по­мо­гал ей вы­би­рать­ся из до­ма неза­ме­чен­ной. — Ба­рыш­ня, — ска­за­ла Ма­ша шё­по­том, — вам пись­мо. Тот же маль­чик при­нёс. Ан­на рез­ко обер­ну­лась. Серд­це её за­би­лось быст­рее. Она схва­ти­ла кон­верт из рук Ма­ши и узна­ла по­черк. Ан­дрей. Он пи­сал ей по­чти каж­дый день, и каж­дое его пись­мо бы­ло для неё как гло­ток све­же­го воз­ду­ха в душ­ной ком­на­те. Она разо­рва­ла кон­верт и на­ча­ла чи­тать: «Ан­на, мой свет. Я пи­шу вам уже в тре­тий раз за эту неде­лю, и бо­юсь, что на­до­едаю вам. Но я не мо­гу мол­чать. Каж­дая ми­ну­та без вас ка­жет­ся мне веч­но­стью. Каж­дый день, ко­гда я не ви­жу вас, я чув­ствую се­бя по­те­рян­ным. Я знаю, что вы бо­и­тесь. Я знаю, что вы бо­и­тесь от­ца, бо­и­тесь скан­да­ла, бо­и­тесь бу­ду­ще­го. Я то­же бо­юсь. Но я бо­юсь по­те­рять вас боль­ше, чем все­го осталь­но­го. Ваш отец мо­жет от­нять у ме­ня со­сто­я­ние, но он не мо­жет от­нять мою лю­бовь к вам. Я го­тов ждать. Я го­тов бо­роть­ся. Я го­тов на всё, что­бы быть ря­дом с ва­ми. Ска­жи­те толь­ко, что вы чув­ству­е­те то же са­мое, и я пой­ду на лю­бой риск. Зав­тра в три ча­са я бу­ду у Ка­зан­ско­го со­бо­ра. Я бу­ду ждать вас, как все­гда. Ес­ли вы не при­дё­те, я пой­му — вы вы­бра­ли по­кой и без­опас­ность. Но ес­ли вы при­дё­те, я пой­му, что вы ве­ри­те мне, как я ве­рю вам. Веч­но ваш, Ан­дрей» Ан­на пе­ре­чи­та­ла пись­мо три­жды. Каж­дое сло­во его про­ни­ка­ло в неё, как свет в тём­ную ком­на­ту. Она чув­ство­ва­ла, что он по­ни­ма­ет её стра­хи, её со­мне­ния, её ко­ле­ба­ния. Он не да­вил на неё, не тре­бо­вал — он ждал. И это ожи­да­ние бы­ло са­мым тя­жё­лым ис­пы­та­ни­ем. Она по­до­шла к сто­лу и се­ла. Ей нуж­но бы­ло от­ве­тить. Она взя­ла пе­ро, об­мак­ну­ла его в чер­ни­ла и за­ду­ма­лась. Что ска­зать ему? Как объ­яс­нить, что она чув­ству­ет? «Ан­дрей. Я по­лу­чи­ла ва­ше пись­мо. Я чи­таю его сно­ва и сно­ва, и каж­дый раз у ме­ня пе­ре­хва­ты­ва­ет ды­ха­ние. Вы го­во­ри­те о люб­ви, о борь­бе, о го­тов­но­сти ждать. А я? Я бо­юсь. Мо­жет быть, вы по­счи­та­е­те ме­ня тру­си­хой. Мо­жет быть, вы разо­ча­ру­е­тесь во мне, ко­гда узна­е­те, как я сла­ба. Но я не мо­гу не бо­ять­ся. Мой отец — это не про­сто су­ро­вый ста­рик. Он — моя судь­ба, моя клет­ка, моя тюрь­ма. Я вы­рос­ла в стра­хе пе­ред ним, и этот страх си­дит в мо­ей кро­ви. Но ко­гда я чи­таю ва­ши пись­ма, ко­гда я ви­жу вас, этот страх от­сту­па­ет. Я чув­ствую се­бя силь­ной. Я чув­ствую се­бя жи­вой. Я чув­ствую, что мо­гу ды­шать пол­ной гру­дью. Я хо­чу прий­ти зав­тра. Я хо­чу уви­деть вас. Я хо­чу ска­зать вам, что вы ста­ли для ме­ня важ­нее, чем я мог­ла се­бе пред­ста­вить. Но я бо­юсь, что ес­ли я при­ду, то уже не смо­гу вер­нуть­ся на­зад. Я бо­юсь, что моя жизнь из­ме­нит­ся на­все­гда. Я при­ду зав­тра. Я при­ду, по­то­му что не мо­гу не прий­ти. По­то­му что вы — мой воз­дух, Ан­дрей. По­то­му что, ко­гда я с ва­ми, я чув­ствую, что я — на­сто­я­щая. До зав­тра, Ан­на» Она за­пе­ча­та­ла пись­мо и от­да­ла его Ма­ше. Де­вуш­ка по­ни­ма­ю­ще кив­ну­ла и скры­лась за две­рью. Ан­на оста­лась од­на. Она по­до­шла к моль­бер­ту, где сто­ял её но­вый этюд — порт­рет Ан­дрея, ко­то­рый она пи­са­ла тай­ком. Она смот­ре­ла на его ли­цо, на его гла­за, на его тон­кую, пе­чаль­ную улыб­ку, и чув­ство­ва­ла, как в гру­ди раз­ли­ва­ет­ся теп­ло. «Что ты де­ла­ешь со мной?» — про­шеп­та­ла она, ка­са­ясь паль­ца­ми хол­ста. — «Ты вхо­дишь в мою жизнь, как ве­тер, и всё пе­ре­во­ра­чи­ва­ешь. А я… я поз­во­ляю те­бе это. Я хо­чу это­го». Она не зна­ла, что ждёт их впе­ре­ди. Мо­жет быть, скан­дал. Мо­жет быть, раз­лу­ка. Мо­жет быть, что-то ещё худ­шее. Но од­но она зна­ла точ­но: она уже не мог­ла жить без него. Ве­че­ром, ко­гда Ан­на спу­сти­лась к ужи­ну, отец был осо­бен­но мра­чен. Он си­дел во гла­ве сто­ла, на­хму­рив­шись, и да­же не взгля­нул на неё, ко­гда она во­шла. — Ан­на, — ска­зал он хо­лод­но, не под­ни­мая глаз от та­рел­ки. — Я слы­шал, что ты ча­сто вы­хо­дишь из до­ма в по­след­нее вре­мя. Ан­на за­мер­ла. Серд­це её про­пу­сти­ло удар. Она по­чув­ство­ва­ла, как кровь от­ли­ва­ет от ли­ца. — Я… я про­сто гу­ляю, па­па, — ска­за­ла она, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал ров­но. — По­го­да ино­гда бы­ва­ет хо­ро­шей. — По­го­да, — по­вто­рил он с ле­дя­ной усмеш­кой. — Те­бя ви­де­ли с мо­ло­дым че­ло­ве­ком. У Ка­зан­ско­го со­бо­ра. Ан­на по­блед­не­ла. Она опу­сти­ла гла­за, бо­ясь встре­тить­ся с ним взгля­дом. — Это был князь Виш­нев­ский, — про­дол­жал отец. — Я на­слы­шан о нём. Ра­зо­рив­ший­ся меч­та­тель, по­эт без гро­ша за ду­шой. Не тот че­ло­век, ко­то­рый до­сто­ин мо­ей до­че­ри. — Па­па, он не та­кой, — вы­рва­лось у Ан­ны. — Он ум­ный, бла­го­род­ный… — Мол­чать! — рявк­нул отец, и Ан­на вздрог­ну­ла. — Я не поз­во­лю те­бе встре­чать­ся с этим ни­щим. Ты моя дочь, и ты вый­дешь за­муж за че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го я вы­бе­ру. Ес­ли я узнаю, что ты про­дол­жа­ешь ви­деть­ся с ним, я от­прав­лю те­бя в де­рев­ню. На год. На два. На­все­гда, ес­ли по­на­до­бит­ся. Ан­на си­де­ла мол­ча, бо­ясь под­нять гла­за. Слё­зы жгли ве­ки, но она не поз­во­ля­ла им про­лить­ся. Она не долж­на бы­ла по­ка­зать ему свою сла­бость. — Ты по­ня­ла ме­ня? — спро­сил отец. — Да, па­па, — про­шеп­та­ла она. Он под­нял­ся из-за сто­ла и вы­шел из ком­на­ты, не огля­ды­ва­ясь. Ан­на оста­лась од­на за огром­ным сто­лом, устав­лен­ным се­реб­ром и хру­ста­лём, и чув­ство­ва­ла се­бя са­мой оди­но­кой жен­щи­ной на све­те. Она смот­ре­ла на пу­стую та­рел­ку и ду­ма­ла об Ан­дрее. О том, как он смот­рит на неё. О том, как его го­лос зву­чит, ко­гда он про­из­но­сит её имя. О том, как он улы­ба­ет­ся — той ред­кой, тёп­лой улыб­кой, ко­то­рая при­над­ле­жит толь­ко ей. «Я не от­ка­жусь от те­бя, Ан­дрей, — ду­ма­ла она, сжи­мая в ку­лак край ска­тер­ти. — Я не от­ка­жусь. Да­же ес­ли отец про­кля­нёт ме­ня. Да­же ес­ли я по­те­ряю всё. Ты — мой свет. И я не поз­во­лю это­му све­ту по­гас­нуть». Она под­ня­лась из-за сто­ла, про­шла в свою ком­на­ту и се­ла за пись­мен­ный стол. Она хо­те­ла на­пи­сать ему ещё од­но пись­мо. Хо­те­ла ска­зать ему, что её отец зна­ет о них. Хо­те­ла ска­зать, что она не бо­ит­ся. Хо­те­ла ска­зать, что она бу­дет бо­роть­ся за него так же, как он бо­рет­ся за неё. Но вме­сто это­го она про­сто взя­ла чи­стый лист и на­пи­са­ла все­го несколь­ко строк: «Ан­дрей. Зав­тра я при­ду. Не по­то­му, что мне лег­ко. А по­то­му, что я не мо­гу жить без вас. Мой отец зна­ет о нас. Он про­тив. Но мне всё рав­но. Я люб­лю вас. Ан­на.» Она за­пе­ча­та­ла кон­верт и по­ло­жи­ла его под по­душ­ку. Зав­тра она пе­ре­даст его че­рез Ма­шу. Зав­тра она уви­дит его. Зав­тра она ска­жет ему всё, что не ска­за­ла се­го­дня. А этой но­чью ей снил­ся сон. Она сто­я­ла в бес­край­нем зо­ло­том по­ле, а Ан­дрей шёл к ней че­рез вы­со­кую тра­ву, и в ру­ках его был бу­кет по­ле­вых цве­тов. Они не го­во­ри­ли ни сло­ва, но всё бы­ло по­нят­но без слов. Всё бы­ло пра­виль­но. Всё бы­ло хо­ро­шо. Прос­нув­шись, Ан­на улыб­ну­лась в тем­но­те. Зав­тра бу­дет но­вый день. Зав­тра она уви­дит его. И она не поз­во­лит ни­ко­му и ни­че­му встать меж­ду ни­ми. ГЛА­ВА 4. ПРЕД­ЧУВ­СТВИЕ БУ­РИ Но­ябрь­ское утро встре­ти­ло Ан­дрея се­рым, тя­же­лым небом. Он проснул­ся за­тем­но, ещё до то­го, как Ефим по­сту­чал в дверь, и дол­го ле­жал, гля­дя в по­то­лок, при­слу­ши­ва­ясь к то­му, как ве­тер хле­щет вет­ка­ми де­ре­вьев о сте­ны до­ма. В гру­ди его бы­ло теп­ло, но тре­вож­но. Се­год­ня он уви­дит её. Он ска­жет ей всё, что не успел в про­шлый раз. Он ска­жет ей, что го­тов ид­ти до кон­ца. Он под­нял­ся, умыл­ся хо­лод­ной во­дой из мед­но­го та­за и на­чал оде­вать­ся. Ефим, как все­гда, бес­шум­но во­шёл с под­но­сом, на ко­то­ром ды­мил­ся чай и ле­жа­ли све­жие бу­лоч­ки. Ан­дрей по­чти не при­тро­нул­ся к еде, но Ефим не стал на­ста­и­вать. — Ва­ше си­я­тель­ство, — осто­рож­но на­чал Ефим, — вы опять идё­те на встре­чу? Ан­дрей по­смот­рел на ста­ро­го слу­гу. В гла­зах Ефи­ма бы­ла тре­во­га, но бы­ла и гор­дость. — Да, Ефим. Се­год­ня ре­ша­ет­ся всё. — Бе­ре­ги­те се­бя, ва­ше си­я­тель­ство, — ти­хо ска­зал Ефим. — И да хра­нит вас Гос­подь. Ан­дрей бла­го­дар­но кив­нул и вы­шел. На лест­ни­це он на мгно­ве­ние за­дер­жал­ся у порт­ре­та ма­те­ри. Она улы­ба­лась ему с хол­ста — мяг­кая, доб­рая, по­ни­ма­ю­щая. Он про­шеп­тал: «Ма­ма, ты бы одоб­ри­ла мой вы­бор». И ему по­ка­за­лось, что улыб­ка её ста­ла чуть теп­лее. Он вы­шел на ули­цу, и хо­лод­ный но­ябрь­ский ве­тер уда­рил в ли­цо. Ан­дрей ре­шил прой­тись пеш­ком, что­бы успо­ко­ить нер­вы. Го­род про­сы­пал­ся: из­воз­чи­ки, чи­нов­ни­ки, куп­цы с кор­зи­на­ми спе­ши­ли по сво­им де­лам. Он шёл, не за­ме­чая ни­че­го во­круг. Пе­ред гла­за­ми сто­я­ло толь­ко од­но ли­цо — Ан­ны. Ка­зан­ский со­бор воз­вы­шал­ся над се­ры­ми до­ма­ми, и да­же в этот хму­рый день его ку­пол ка­зал­ся свет­лым, по­чти празд­нич­ным. Ан­дрей оста­но­вил­ся у вхо­да и по­смот­рел на ча­сы. Час дня. Ещё два ча­са до встре­чи. Он на­шёл уеди­нён­ную ска­мью в скве­ре на­про­тив со­бо­ра и сел. В ру­ках у него был то­мик Шил­ле­ра, но он не чи­тал. Он смот­рел на ча­сы и ждал. Каж­дая ми­ну­та тя­ну­лась бес­ко­неч­но. Он вста­вал, про­ха­жи­вал­ся, сно­ва са­дил­ся. Пе­ре­чи­ты­вал пись­ма Ан­ны, ко­то­рые но­сил в кар­мане сюр­ту­ка. Пе­ре­чи­ты­вал свои сти­хи. Ду­мал о том, что ска­жет ей се­го­дня. На­ко­нец стрел­ки по­ка­за­ли три ча­са. Ан­дрей встал и по­до­шёл к глав­но­му вхо­ду. Он сто­ял сре­ди ред­ких про­хо­жих, вгля­ды­ва­ясь в каж­дую жен­скую фи­гу­ру. Серд­це его ко­ло­ти­лось так силь­но, что, ка­за­лось, го­то­во бы­ло вы­ско­чить из гру­ди. Про­шло де­сять ми­нут. Пят­на­дцать. Пол­ча­са. Ан­ны не бы­ло. Ан­дрей на­чал вол­но­вать­ся. Он про­шёл вдоль со­бо­ра, вер­нул­ся. Мо­жет быть, опоз­да­ла? За­дер­жа­лась? Слу­чи­лось что-то непред­ви­ден­ное? Про­шёл час. Ан­дрей сто­ял, вце­пив­шись паль­ца­ми в край ка­мен­ной ко­лон­ны, и чув­ство­вал, как внут­ри раз­рас­та­ет­ся хо­лод­ная пу­сто­та. Она не при­шла. Она пе­ре­ду­ма­ла? Ис­пу­га­лась? Или отец узнал и за­пер её? Он уже хо­тел уй­ти, ко­гда уви­дел вда­ле­ке зна­ко­мую фи­гу­ру. Но это бы­ла не Ан­на. Это бы­ла её гор­нич­ная Ма­ша, ко­то­рая бе­жа­ла к нему, по­чти за­пы­хав­шись, ку­та­ясь в шаль и огля­ды­ва­ясь по сто­ро­нам. — Князь! — вы­дох­ну­ла она, под­бе­гая. — Князь, я еле вас на­шла. — Что слу­чи­лось? Где Ан­на? — Ан­дрей схва­тил её за ру­ку. — Ба­рыш­ня не мог­ла прий­ти, — быст­ро за­го­во­ри­ла Ма­ша, вы­ти­рая слё­зы. — Граф узнал о ва­ших встре­чах. Вче­ра ве­че­ром он за­пре­тил ей вы­хо­дить из до­ма. Он угро­жа­ет от­пра­вить её в де­рев­ню, ес­ли она ослу­ша­ет­ся. Ба­рыш­ня пла­ка­ла всю ночь. Она про­си­ла ме­ня пе­ре­дать вам это. Ма­ша про­тя­ну­ла ему кон­верт — по­мя­тый, влаж­ный от слёз. Ан­дрей схва­тил его дро­жа­щи­ми ру­ка­ми и разо­рвал. «Ан­дрей. Про­сти­те ме­ня, ра­ди Бо­га, что я не при­шла се­го­дня. Отец всё зна­ет. Он был так стра­шен, как ни­ко­гда преж­де. Он за­пре­тил мне вы­хо­дить, он угро­жа­ет от­пра­вить ме­ня в де­рев­ню, ес­ли я ещё раз уви­жу вас. Он ска­зал, что опо­зо­рит вас, ра­зо­рит, уни­что­жит, ес­ли вы не оста­ви­те ме­ня в по­кое. Я не знаю, что де­лать. Я не мо­гу не ви­деть вас, но я не мо­гу пой­ти про­тив от­ца. Он силь­нее нас. Он мо­жет сде­лать нам так боль­но. Я бо­юсь, Ан­дрей. Я бо­юсь по­те­рять вас, но я ещё боль­ше бо­юсь, что он при­чи­нит вам зло. По­жа­луй­ста, не при­хо­ди­те боль­ше. Не ищи­те ме­ня. Я не вы­не­су, ес­ли с ва­ми что-то слу­чит­ся из-за ме­ня. Про­сти­те ме­ня. Про­щай­те. Ан­на.» Каж­дое сло­во это­го пись­ма вон­за­лось в его серд­це, как ост­рая иг­ла. Он чув­ство­вал её боль, её страх, её от­ча­я­ние. Она жерт­во­ва­ла со­бой, что­бы за­щи­тить его. Она пи­са­ла «про­щай­те», хо­тя в ду­ше кри­ча­ла «остань­ся». Он знал это. Он чув­ство­вал это каж­дой клет­кой сво­е­го те­ла. Ан­дрей сжал пись­мо в ку­ла­ке и по­смот­рел на Ма­шу. Гла­за его го­ре­ли, но в них не бы­ло стра­ха. Толь­ко ре­ши­мость. — Ма­ша, — ска­зал он, и го­лос его про­зву­чал твёр­до, хо­тя внут­ри всё дро­жа­ло. — Пе­ре­дай Анне, что я не остав­лю её. Пе­ре­дай, что я при­ду к её от­цу. Я по­про­шу её ру­ки. Я го­тов на всё, что­бы быть с ней. Я не бо­юсь её от­ца. Я не бо­юсь уни­же­ния. Я бо­юсь толь­ко од­но­го — по­те­рять её. Ма­ша смот­ре­ла на него с изум­ле­ни­ем и стра­хом. — Князь, вы не зна­е­те гра­фа! Он не при­мет вас. Он вы­го­нит вас, опо­зо­рит на весь свет. Он не поз­во­лит Анне вый­ти за вас. — То­гда я бу­ду про­сить, — ска­зал Ан­дрей, и в го­ло­се его по­слы­ша­лась та­кая глу­бо­кая, ще­мя­щая но­та, что Ма­ша вздрог­ну­ла. — Я бу­ду сто­ять на ко­ле­нях, ес­ли по­на­до­бит­ся. Я бу­ду умо­лять. Я не от­ступ­лю. Ма­ша по­ка­ча­ла го­ло­вой, но в гла­зах её мельк­ну­ла на­деж­да. — Я пе­ре­дам ей, князь. Я всё пе­ре­дам. Но будь­те осто­рож­ны. Граф — опас­ный че­ло­век. Она раз­вер­ну­лась и по­бе­жа­ла об­рат­но, скрыв­шись за по­во­ро­том. Ан­дрей остал­ся один пе­ред Ка­зан­ским со­бо­ром. Ве­тер хле­стал его по ли­цу, но он не чув­ство­вал хо­ло­да. Он сжи­мал пись­мо Ан­ны и ду­мал о том, что де­лать даль­ше. Он не мог ид­ти к её от­цу се­го­дня. Он дол­жен был всё об­ду­мать. Дол­жен был най­ти спо­соб убе­дить гра­фа Ше­ре­ме­те­ва. Но чем? У него не бы­ло бо­гат­ства, свя­зей, вли­я­ния. У него бы­ли толь­ко сти­хи и лю­бовь. Ан­дрей мед­лен­но по­шёл до­мой. Но­ги его не слу­ша­лись, пе­ред гла­за­ми всё плы­ло. Он по­чти не пом­нил, как до­брал­ся до сво­ей биб­лио­те­ки. Ефим встре­тил его ис­пу­ган­ным взгля­дом, но Ан­дрей лишь от­мах­нул­ся: — Оставь ме­ня, Ефим. Я дол­жен по­ду­мать. Он за­пер­ся в биб­лио­те­ке и дол­го сто­ял у ок­на, гля­дя на се­рое небо. Мыс­ли его ме­та­лись. Что де­лать? Как спа­сти Ан­ну? Как по­бе­дить от­ца? Он пе­ре­чи­тал её пись­мо сно­ва. «Про­щай­те». Это сло­во раз­ры­ва­ло ему ду­шу. Она про­ща­лась с ним, хо­тя в каж­дой строч­ке чув­ство­ва­лось, как ей боль­но. Она лю­би­ла его. Она бо­я­лась за него. И имен­но по­это­му она жерт­во­ва­ла со­бой. «Я не поз­во­лю те­бе уй­ти, Ан­на», — про­шеп­тал он, при­жи­мая пись­мо к гру­ди. — «Я не поз­во­лю те­бе по­жерт­во­вать со­бой ра­ди ме­ня. Я бу­ду бо­роть­ся. За нас. За на­шу лю­бовь». Он сел за пись­мен­ный стол, взял пе­ро и на­чал пи­сать. Сна­ча­ла он на­пи­сал пись­мо Анне: «Ан­на, мой свет. Я по­лу­чил ва­ше пись­мо от Ма­ши. Я про­чи­тал его и по­нял од­но: я не мо­гу вас по­те­рять. Я не мо­гу оста­вить вас в бе­де. Я не мо­гу поз­во­лить ва­ше­му от­цу ре­шать на­шу судь­бу. Зав­тра я при­ду к ва­ше­му от­цу. Я по­про­шу ва­шей ру­ки. Я ска­жу ему, что люб­лю вас боль­ше жиз­ни, что я го­тов на всё, что­бы быть с ва­ми. Я не бо­юсь его гне­ва. Я бо­юсь толь­ко од­но­го — что вы не да­ди­те мне шан­са. Не бой­тесь за ме­ня, Ан­на. Я силь­нее, чем ка­жусь. Я сде­лаю всё, что­бы быть с ва­ми. Я люб­лю вас. Я лю­бил вас с той са­мой се­кун­ды, ко­гда уви­дел ваш порт­рет. Я бу­ду лю­бить вас до по­след­не­го сво­е­го вздо­ха. Жди­те ме­ня. Я при­ду. Веч­но ваш, Ан­дрей» Каж­дое сло­во это­го пись­ма бы­ло про­дик­то­ва­но серд­цем. Он вло­жил в него всю свою боль, всю свою на­деж­ду, всю свою лю­бовь. Он дол­жен был дать ей си­лы. Он дол­жен был ска­зать ей, что она не од­на. По­том он на­пи­сал пись­мо от­цу: «Ва­ше си­я­тель­ство, князь Ни­ко­лай Пет­ро­вич. Я пи­шу вам это пись­мо, что­бы со­об­щить своё ре­ше­ние. Я от­ка­зы­ва­юсь от ва­ше­го со­дер­жа­ния. Я от­ка­зы­ва­юсь от на­след­ства. Я от­ка­зы­ва­юсь от все­го, что свя­зы­ва­ет ме­ня с ва­шим до­мом. Я вы­би­раю сво­бо­ду. Я люб­лю гра­фи­ню Ан­ну Ше­ре­ме­те­ву. Я со­би­ра­юсь про­сить её ру­ки. Я знаю, что вы про­тив это­го бра­ка. Я знаю, что вы меч­та­е­те о княжне Щер­ба­то­вой. Но я не мо­гу жить по ва­шим пра­ви­лам. Я не мо­гу тор­го­вать со­бой, как меш­ком му­ки. Я не мо­гу пре­дать свою лю­бовь. Вы мо­же­те ли­шить ме­ня де­нег, но вы не мо­же­те ли­шить ме­ня че­сти. Вы мо­же­те от­вер­нуть­ся от ме­ня, но я всё рав­но бу­ду лю­бить её. Про­щай­те, отец. Ес­ли вы не при­ме­те мо­е­го вы­бо­ра, я пой­ду сво­ей до­ро­гой. Без ва­ше­го бла­го­сло­ве­ния, но с чи­стой со­ве­стью. Ваш сын, Ан­дрей Виш­нев­ский» Он за­пе­ча­тал оба пись­ма. Пер­вое он от­даст Ма­ше зав­тра утром. Вто­рое от­пра­вит с ку­рье­ром от­цу. Он си­дел за сто­лом, гля­дя на за­пе­ча­тан­ные кон­вер­ты, и чув­ство­вал, как внут­ри него под­ни­ма­ет­ся небы­ва­лая си­ла. Он сде­лал свой вы­бор. Он от­ре­зал все пу­ти на­зад. Зав­тра он пой­дёт к от­цу Ан­ны. Зав­тра он из­ме­нит свою жизнь на­все­гда. Ночь про­шла в тре­вож­ной по­лу­дрё­ме. Он несколь­ко раз про­сы­пал­ся, вста­вал, под­хо­дил к ок­ну. Он смот­рел на звёз­ды, про­би­ва­ю­щи­е­ся сквозь ту­чи, и ду­мал о ней. О том, как она улы­ба­ет­ся. О том, как её гла­за за­го­ра­ют­ся, ко­гда она смот­рит на него. О том, как её го­лос зву­чит, ко­гда она про­из­но­сит его имя. Он пе­ре­чи­ты­вал её пись­ма. Каж­дое сло­во в них бы­ло для него как гло­ток воз­ду­ха. Он вспо­ми­нал их встре­чи, её роб­кую улыб­ку, её дро­жа­щие ру­ки, её го­лос, ко­то­рый он го­тов был слу­шать веч­ность. Вс­по­ми­нал, как она смот­ре­ла на него в Лет­нем са­ду, как она ска­за­ла: «Я чув­ствую, что знаю вас всю жизнь». «Я то­же, Ан­на, — ду­мал он. — Я то­же». Под утро он на­ко­нец про­ва­лил­ся в сон. Ему сни­лась она — она сто­я­ла в том же зо­ло­том по­ле, что и ему, и улы­ба­лась ему той улыб­кой, ко­то­рую он так лю­бил. Он бе­жал к ней, но рас­сто­я­ние не со­кра­ща­лось. Он звал её, но го­ло­са не бы­ло. Он проснул­ся в хо­лод­ном по­ту, чув­ствуя, как серд­це ко­ло­тит­ся о рёб­ра. Утром, ко­гда Ефим во­шёл в ком­на­ту, Ан­дрей уже был одет. Он сто­ял у сто­ла, дер­жа в ру­ках кон­верт с пись­мом Анне. — Ефим, — ска­зал он твёр­дым го­ло­сом, — ты от­не­сёшь это пись­мо в дом Ше­ре­ме­те­вых. От­дашь его лич­но гор­нич­ной Ма­ше. Ска­жи ей, что я бу­ду ждать от­ве­та. Но да­же ес­ли его не бу­дет, я всё рав­но при­ду. — Слу­ша­юсь, ва­ше си­я­тель­ство, — Ефим по­кло­нил­ся, взял кон­верт и вы­шел. Ан­дрей остал­ся один. Он по­до­шёл к зер­ка­лу, по­пра­вил гал­стук, одёр­нул сюр­тук. Се­год­ня он шёл к сво­ей судь­бе. Он шёл в дом Ше­ре­ме­те­вых, что­бы про­сить ру­ки Ан­ны. Он знал, что его мо­гут вы­гнать, уни­зить, осме­ять. Но он так­же знал, что ес­ли он не сде­ла­ет это­го, то по­жа­ле­ет до кон­ца сво­их дней. Он вы­шел из до­ма и на­пра­вил­ся к Мой­ке. Го­род был по-преж­не­му се­рым и хму­рым, но Ан­дрей не за­ме­чал это­го. Он шёл и ду­мал толь­ко о том, что ска­жет от­цу Ан­ны. Вот по­ка­зал­ся дом Ше­ре­ме­те­вых — вы­со­кое, стро­гое зда­ние с ко­лон­на­ми и леп­ни­ной. Ан­дрей оста­но­вил­ся у во­рот и пе­ре­вёл дух. Серд­це его ко­ло­ти­лось так, что он бо­ял­ся, что упа­дёт в об­мо­рок. «Я сде­лаю это, — про­шеп­тал он, гля­дя на ок­на, за ко­то­ры­ми, воз­мож­но, сто­я­ла она. — Я сде­лаю это ра­ди неё. Ра­ди нас. Ра­ди на­шей люб­ви». Он по­до­шёл к вход­ной две­ри и по­сту­чал. Дверь от­крыл вы­со­кий, су­ро­вый дво­рец­кий. — Князь Виш­нев­ский, — ска­зал Ан­дрей, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал твёр­до. — Я хо­чу ви­деть гра­фа Ше­ре­ме­те­ва. По очень важ­но­му де­лу. Дво­рец­кий на мгно­ве­ние за­мял­ся, оки­нув его оце­ни­ва­ю­щим взгля­дом. По­том по­кло­нил­ся и про­пу­стил его внутрь. — Про­шу вас, князь. Граф при­мет вас в ка­би­не­те. Ан­дрей во­шёл в дом. За ним за­кры­лась тя­жё­лая дверь. И в этот мо­мент он по­нял, что пу­ти на­зад уже нет. Оста­лось толь­ко ид­ти впе­рёд. Нав­стре­чу сво­ей судь­бе. Нав­стре­чу сво­ей люб­ви. ГЛА­ВА 5. БАЛ Де­кабрь 1844 го­да всту­пил в свои пра­ва с ле­дя­ным ды­ха­ни­ем зи­мы. Не­ва по­кры­лась хруп­ким льдом, из­воз­чи­ки ку­та­лись в ту­лу­пы, а ок­на до­мов све­ти­лись теп­лым, уют­ным све­том, обе­щая спа­се­ние от сту­жи. В до­ме гра­фа Ше­ре­ме­те­ва на Мой­ке го­то­ви­лись к од­но­му из са­мых зна­чи­мых со­бы­тий се­зо­на. Го­во­ри­ли, что граф со­звал всю знать Пе­тер­бур­га, что­бы пред­ста­вить свою дочь. Но Ан­на зна­ла ис­тин­ную при­чи­ну. Это бы­ло ис­пы­та­ние для Ан­дрея. Она сто­я­ла пе­ред вы­со­ким трю­мо в сво­ей ком­на­те, и гор­нич­ная Ма­ша за­тя­ги­ва­ла шну­ров­ку на её пла­тье. Пла­тье бы­ло небес­но-го­лу­бым, с се­реб­ря­ной вы­шив­кой по по­до­лу и вы­ре­зом, от­кры­ва­ю­щим хруп­кие пле­чи. В во­ло­сы впле­те­на бы­ла тон­кая нить жем­чу­га. Ан­на смот­ре­ла на своё от­ра­же­ние и не узна­ва­ла се­бя. Она вы­гля­де­ла так, как и долж­на вы­гля­деть гра­фи­ня Ше­ре­ме­те­ва, — пре­крас­ная, недо­ся­га­е­мая, хо­лод­ная. Но внут­ри она бы­ла ком­ком стра­ха и на­деж­ды. — Ма­ша, — про­шеп­та­ла она, — ты ви­де­ла его? Он уже здесь? — Нет ещё, ба­рыш­ня, — от­ве­ти­ла Ма­ша. — Но он при­дёт. Я знаю. Он обе­щал. Ан­на кив­ну­ла и за­кры­ла гла­за. Она зна­ла, что се­го­дня ре­ша­ет­ся её судь­ба. Ес­ли Ан­дрей по­бе­дит — она бу­дет счаст­ли­ва. Ес­ли он про­иг­ра­ет — она по­те­ря­ет всё. Бал на­чал­ся с тор­же­ствен­но­го при­ё­ма. За­лы бы­ли укра­ше­ны жи­вы­ми цве­та­ми — ред­кость для де­каб­ря, — све­чи в хру­сталь­ных кан­де­ляб­рах от­ра­жа­лись в вы­со­ких зер­ка­лах, со­зда­вая ил­лю­зию бес­ко­неч­но­го све­та. Вся знать Пе­тер­бур­га со­бра­лась под сво­да­ми до­ма Ше­ре­ме­те­вых. Го­сти пе­ре­шеп­ты­ва­лись, раз­гля­ды­вая на­ря­ды, об­суж­дая по­след­ние сплет­ни. Шеп­та­лись и о том, что се­го­дня здесь бу­дет объ­яв­ле­но о по­молв­ке гра­фи­ни с кня­зем Щер­ба­то­вым. Ан­дрей во­шёл в зал, ко­гда му­зы­ка уже иг­ра­ла. Он был в тём­но-си­нем сюр­ту­ке с се­реб­ря­ны­ми пу­го­ви­ца­ми, бе­ло­снеж­ной ру­баш­ке и без­упреч­но по­вя­зан­ном гал­сту­ке. Во­ло­сы его бы­ли ак­ку­рат­но при­чё­са­ны, но он всё рав­но вы­гля­дел не как все. В гла­зах его бы­ла тре­во­га, но бы­ла и ре­ши­мость. Он знал, что се­го­дня он дол­жен вы­иг­рать. Он оки­нул взгля­дом зал и сра­зу же уви­дел её. Ан­на сто­я­ла у ко­лон­ны, окру­жён­ная по­клон­ни­ка­ми. Она бы­ла пре­крас­на — пре­крас­нее, чем он ко­гда-ли­бо мог се­бе пред­ста­вить. Её пла­тье пе­ре­ли­ва­лось в све­те све­чей, гла­за си­я­ли, а улыб­ка бы­ла та­кой же за­стен­чи­вой и тёп­лой, как в тот пер­вый день в Лет­нем са­ду. Их взгля­ды встре­ти­лись. На мгно­ве­ние Ан­дрей за­был обо всём на све­те — о гра­фе, о вра­гах, об ис­пы­та­нии. Он ви­дел толь­ко её. И она ви­де­ла толь­ко его. — Князь Виш­нев­ский! — раз­дал­ся ря­дом чей-то го­лос. Ан­дрей вздрог­нул и обер­нул­ся. Пе­ред ним сто­ял граф Ор­лов — тот са­мый, о ко­то­ром го­во­рил Ше­ре­ме­тев. — Ка­кая при­ят­ная неожи­дан­ность. Я ду­мал, вы не по­се­ща­е­те по­доб­ные ме­ро­при­я­тия. Ан­дрей со­брал­ся. Он дол­жен был быть веж­ли­вым. Дол­жен был за­во­е­вать до­ве­рие. — Граф Ор­лов, — ска­зал он, кла­ня­ясь. — Я не мог про­пу­стить этот ве­чер. Здесь со­бра­лись са­мые до­стой­ные лю­ди Пе­тер­бур­га. Ор­лов усмех­нул­ся, и в этой усмеш­ке бы­ло что-то скольз­кое, непри­ят­ное. — Вы пра­вы, — ска­зал он. — Со­бра­лись все. Да­же те, кто не дол­жен был здесь быть. Но, я по­ла­гаю, у каж­до­го свои це­ли. Ор­лов раз­вер­нул­ся и рас­тво­рил­ся в тол­пе, оста­вив Ан­дрея в тре­вож­ном недо­уме­нии. Ан­дрей на­хму­рил­ся, но ото­гнал непри­ят­ное чув­ство. Се­год­ня он дол­жен быть со­бран­ным. Ан­на не мог­ла от­ве­сти глаз от Ан­дрея. Она ви­де­ла, как он раз­го­ва­ри­ва­ет с гра­фом Ор­ло­вым, ви­де­ла его на­хму­рен­ное ли­цо. Ей хо­те­лось под­бе­жать к нему, спро­сить, в чём де­ло, но она не мог­ла. Она долж­на бы­ла сто­ять и улы­бать­ся, как и по­до­ба­ет гра­фине. — Ан­на, — раз­дал­ся ря­дом го­лос от­ца. Она вздрог­ну­ла. — Ты долж­на быть лю­без­ной с го­стя­ми. Осо­бен­но с кня­зем Щер­ба­то­вым. Он твой по­тен­ци­аль­ный же­них. Ан­на сжа­ла зу­бы, но улыб­ну­лась. Князь Щер­ба­тов был вы­со­ким, над­мен­ным муж­чи­ной с пу­стым взгля­дом. Он го­во­рил о ло­ша­дях и име­ни­ях, и каж­дое его сло­во бы­ло для Ан­ны как нож в серд­це. Она смот­ре­ла ми­мо него, ту­да, где сто­ял Ан­дрей. Она ви­де­ла, как он раз­го­ва­ри­ва­ет с дру­ги­ми го­стя­ми, как он пы­та­ет­ся про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние. И она зна­ла, что он не сдаст­ся. Про­шло два ча­са. Ан­дрей обо­шёл по­чти всех го­стей. Он го­во­рил о ли­те­ра­ту­ре, об ис­кус­стве, о фи­ло­со­фии. Он ста­рал­ся быть оба­я­тель­ным, ум­ным, ин­те­рес­ным. Мно­гие го­сти слу­ша­ли его с непод­дель­ным ин­те­ре­сом. Он чув­ство­вал, что у него по­лу­ча­ет­ся. Что он до­ка­зы­ва­ет свою со­сто­я­тель­ность. И то­гда слу­чи­лось то, че­го он не ожи­дал. Он сто­ял у од­ной из ко­лонн, от­ды­хая по­сле раз­го­во­ра с по­жи­лым про­фес­со­ром, ко­гда к нему по­до­шла мо­ло­дая жен­щи­на в ро­зо­вом пла­тье. Она бы­ла кра­си­вой, с тём­ны­ми во­ло­са­ми и яр­ки­ми гла­за­ми, но в улыб­ке её чув­ство­ва­лось что-то хищ­ное. — Князь Виш­нев­ский? — спро­си­ла она, ко­кет­ли­во на­кло­няя го­ло­ву. — Я слы­ша­ла о вас столь­ко ин­те­рес­но­го. Вы зна­е­те, что ва­ши сти­хи об­суж­да­ют во всех са­ло­нах? Ан­дрей на­сто­ро­жил­ся. Он не знал эту жен­щи­ну, но го­лос её по­ка­зал­ся ему зна­ко­мым. — Вы очень лю­без­ны, — ска­зал он веж­ли­во. — Про­сти­те, я не имею че­сти знать ва­ше имя. — Ах, ка­кая нелов­кость! — рас­сме­я­лась она. — Я — кня­ги­ня Сал­ты­ко­ва. Но вы мо­же­те на­зы­вать ме­ня про­сто Ека­те­ри­ной. Ан­дрей внут­ренне по­хо­ло­дел. Кня­ги­ня Сал­ты­ко­ва бы­ла из­вест­на сво­им скан­даль­ным по­ве­де­ни­ем. Её имя ча­сто по­яв­ля­лось в свет­ских сплет­нях. Он не хо­тел иметь с ней ни­че­го об­ще­го. — Про­шу про­ще­ния, кня­ги­ня, — ска­зал он, де­лая шаг на­зад. — Я дол­жен ид­ти. — О, не ухо­ди­те так быст­ро! — вос­клик­ну­ла она, хва­тая его за ру­ку. — Вы так ин­те­рес­но го­во­ри­те. Рас­ска­жи­те мне о сво­их сти­хах. Я обо­жаю по­э­зию! Ан­дрей по­пы­тал­ся вы­сво­бо­дить ру­ку, но она вце­пи­лась в него креп­ко. Ему по­ка­за­лось, что она спе­ци­аль­но при­вле­ка­ет к се­бе вни­ма­ние. И дей­стви­тель­но, несколь­ко го­стей уже смот­ре­ли в их сто­ро­ну. — Кня­ги­ня, я дол­жен най­ти гра­фи­ню Ан­ну, — ска­зал он, ста­ра­ясь со­хра­нить веж­ли­вость. — Я обе­щал ей та­нец. — О, гра­фи­ня Ан­на по­до­ждёт! — про­пе­ла она, при­дви­га­ясь бли­же. — Вы та­кой за­бав­ный. Я не хо­чу вас от­пус­кать. И в этот мо­мент она спо­ткну­лась — на­роч­но, как по­ка­за­лось Ан­дрею, — и бук­валь­но упа­ла в его объ­я­тия. Он ре­флек­тор­но под­дер­жал её, что­бы она не упа­ла на пар­кет. Но со сто­ро­ны это вы­гля­де­ло так, буд­то он об­ни­ма­ет её. В ту же се­кун­ду раз­дал­ся звон раз­би­то­го бо­ка­ла. Кто-то из го­стей вскрик­нул. Во­круг по­вис­ла гро­бо­вая ти­ши­на. И в этой ти­шине раз­дал­ся ле­дя­ной го­лос гра­фа Ше­ре­ме­те­ва: — Что здесь про­ис­хо­дит? Ан­дрей от­шат­нул­ся от кня­ги­ни, но бы­ло позд­но. Все смот­ре­ли на них. Все ви­де­ли, как он дер­жал её в объ­я­ти­ях. Все ви­де­ли, как она при­жи­ма­лась к нему. Ан­на сто­я­ла в двух ша­гах. Её ли­цо бы­ло бе­лым как мел. В гла­зах сто­я­ли слё­зы, но она не поз­во­ля­ла им про­лить­ся. Она смот­ре­ла на него так, буд­то он пре­дал её. — Ан­на, — вы­дох­нул Ан­дрей, де­лая шаг к ней. — Это не то, что вы ду­ма­е­те. Она спо­ткну­лась. Я про­сто под­дер­жал её. — Спо­ткну­лась? — усмех­ну­лась кня­ги­ня, по­прав­ляя пла­тье. — Князь, вы так га­лант­ны. Вы не да­ли мне упасть. Я все­гда зна­ла, что вы джентль­мен. Ан­на смот­ре­ла на него, и в её гла­зах бы­ла боль. Та­кая глу­бо­кая, что Ан­дрею за­хо­те­лось упасть на ко­ле­ни и умо­лять её про­стить его. — Я не ве­рю вам, — про­шеп­та­ла она так ти­хо, что толь­ко он мог слы­шать. — Я не ве­рю вам. Она от­вер­ну­лась и быст­ро по­шла прочь, в сто­ро­ну вы­хо­да. Ан­дрей хо­тел бро­сить­ся за ней, но его схва­ти­ли за ру­ку. Граф Ше­ре­ме­тев. — Я же го­во­рил, что вы опо­зо­ри­те ме­ня, — ска­зал он хо­лод­но. — Вы по­ка­за­ли свою сущ­ность, князь. Вы не до­стой­ны мо­ей до­че­ри. — Это бы­ла под­ста­ва! — вы­дох­нул Ан­дрей, чув­ствуя, как внут­ри за­ки­па­ет ярость. — Она на­роч­но упа­ла на ме­ня! Кто-то по­до­слал её! — До­ка­за­тель­ства? — усмех­нул­ся граф. — Я не ви­жу ни­ка­ких до­ка­за­тельств. Я ви­жу толь­ко то, что вы об­ни­ма­ли кня­ги­ню Сал­ты­ко­ву на мо­ём ба­лу, в при­сут­ствии всех го­стей. Вы опо­зо­ри­ли мою дочь. Уби­рай­тесь от­сю­да. Ан­дрей сто­ял, гля­дя на гра­фа. Он знал, что это бы­ла под­ста­ва. Кня­ги­ня Сал­ты­ко­ва ра­бо­та­ла на ко­го-то из вра­гов гра­фа — на Ор­ло­ва или Вол­кон­ско­го, — ко­то­рые хо­те­ли уни­что­жить его, а за­од­но и Ан­дрея. Но до­ка­зать это он не мог. Он мед­лен­но по­вер­нул­ся и по­шёл к вы­хо­ду. На него смот­ре­ли сот­ни глаз. Кто-то шеп­тал­ся, кто-то от­кро­вен­но сме­ял­ся. Он чув­ство­вал се­бя уни­жен­ным, раз­дав­лен­ным, рас­топ­тан­ным. Но в гру­ди его го­рел огонь. Он не сдаст­ся. Он не поз­во­лит им по­бе­дить. Ан­дрей вы­шел на ули­цу, и хо­лод­ный де­кабрь­ский воз­дух уда­рил в ли­цо. Звёз­ды све­ти­ли яр­ко, но он не за­ме­чал их. Он смот­рел на ок­на до­ма Ше­ре­ме­те­вых, за ко­то­ры­ми бы­ла она. Ан­на. Та, ко­то­рую он лю­бил. Та, ко­то­рая сей­час, воз­мож­но, пла­чет в сво­ей ком­на­те и со­мне­ва­ет­ся в нём. «Я не от­ступ­лю, Ан­на, — про­шеп­тал он. — Я до­ка­жу те­бе, что я неви­но­вен. Я най­ду спо­соб». Ан­на си­де­ла в сво­ей ком­на­те, сжи­мая в ру­ках кру­жев­ной пла­ток. Слё­зы ка­ти­лись по её ще­кам, но она не вы­ти­ра­ла их. Она смот­ре­ла на порт­рет Ан­дрея, ко­то­рый на­ри­со­ва­ла са­ма, и не зна­ла, что ду­мать. Она ви­де­ла, как он об­ни­мал кня­ги­ню Сал­ты­ко­ву. Ви­де­ла, как она при­жи­ма­лась к нему. «За­чем он это сде­лал? — ду­ма­ла она. — За­чем он пре­дал ме­ня?» Но где-то глу­бо­ко внут­ри неё зву­чал ти­хий го­лос. Го­лос, ко­то­рый го­во­рил: «Он не ви­но­ват. Это бы­ла ло­вуш­ка. Ты зна­ешь его. Он не та­кой». Она сжа­ла пла­ток в ку­лак и под­ня­ла гла­за к по­тол­ку. — Я ве­рю те­бе, Ан­дрей, — про­шеп­та­ла она. — Я не знаю, что про­изо­шло, но я ве­рю те­бе. Я долж­на узнать прав­ду. Ан­дрей вер­нул­ся до­мой позд­но но­чью. Ефим встре­тил его мол­ча, по­няв по ли­цу ба­ри­на, что слу­чи­лось нечто ужас­ное. Он не за­да­вал во­про­сов, толь­ко по­дал тёп­лый чай. — Ефим, — ска­зал Ан­дрей, сжи­мая чаш­ку так, что по­бе­ле­ли ко­стяш­ки, — ме­ня под­ста­ви­ли. Кня­ги­ня Сал­ты­ко­ва на­роч­но упа­ла на ме­ня. Кто-то хо­чет ме­ня уни­что­жить. Ефим по­ка­чал го­ло­вой. — Я знаю, ва­ше си­я­тель­ство. Я ви­дел эту жен­щи­ну. Она из тех, кто де­ла­ет гряз­ные де­ла за день­ги. Но как до­ка­зать? Ан­дрей по­ста­вил чаш­ку на стол и за­крыл гла­за. — Я най­ду спо­соб, — ска­зал он. — Я дол­жен най­ти спо­соб. Ра­ди Ан­ны. Я не поз­во­лю им по­бе­дить. Он по­до­шёл к пись­мен­но­му сто­лу и сел. Ему нуж­но бы­ло на­пи­сать ей. Объ­яс­нить, что про­изо­шло. Ска­зать, что он неви­но­вен. Он взял пе­ро и на­чал пи­сать: «Ан­на, мой свет. Я знаю, что вы ви­де­ли се­го­дня на ба­лу. Я знаю, что вы ду­ма­е­те обо мне. Но кля­нусь вам всем, что мне до­ро­го, — это бы­ла ло­вуш­ка. Кня­ги­ня Сал­ты­ко­ва на­роч­но упа­ла на ме­ня. Кто-то под­стро­ил это, что­бы уни­что­жить ме­ня в ва­ших гла­зах. Я не знаю, по­ве­ри­те ли вы мне. Я не знаю, смо­же­те ли вы про­стить ме­ня за то, что я по­пал в эту си­ту­а­цию. Но я знаю од­но: я люб­лю вас. И я ни­ко­гда не сде­лал бы ни­че­го, что­бы при­чи­нить вам боль. Ес­ли вы да­ди­те мне шанс, я до­ка­жу вам свою неви­нов­ность. Я най­ду то­го, кто это сде­лал. Я не оста­нов­люсь, по­ка не узнаю прав­ду. Про­шу вас, верь­те мне. Толь­ко верь­те. Веч­но ваш, Ан­дрей» Он за­пе­ча­тал пись­мо и от­дал Ефи­му: — От­правь это зав­тра утром. Ма­ше. Лич­но в ру­ки. Это моя по­след­няя на­деж­да. Ефим по­кло­нил­ся и вы­шел. Ан­дрей остал­ся один в ти­шине биб­лио­те­ки. Он по­до­шёл к ок­ну и по­смот­рел на тём­ное небо. Звёз­ды све­ти­ли яр­ко, но ему ка­за­лось, что они на­сме­ха­ют­ся над ним. «Я не сдам­ся, — ду­мал он. — Я не сдам­ся, да­же ес­ли весь мир бу­дет про­тив ме­ня. Я до­ка­жу, что я неви­но­вен. Я до­ка­жу, что я до­сто­ин её». Он сто­ял у ок­на до са­мо­го утра, гля­дя на рас­свет, и чув­ство­вал, как внут­ри него раз­го­ра­ет­ся но­вая си­ла. Он не знал, как имен­но он до­ка­жет свою неви­нов­ность. Но он знал, что он это сде­ла­ет. ГЛА­ВА 6. ТЕ­НИ ПРО­ШЛО­ГО Ут­ро по­сле ба­ла встре­ти­ло Пе­тер­бург се­рым, тя­жё­лым рас­све­том. Снег ва­лил круп­ны­ми хло­пья­ми, за­ме­тая ули­цы и на­бе­реж­ные, и го­род ка­зал­ся по­гру­жён­ным в тра­ур­ное мол­ча­ние. В до­ме Виш­нев­ских на Ан­глий­ской на­бе­реж­ной бы­ло ти­хо, как в скле­пе. Ан­дрей не спал уже вто­рые сут­ки. Он си­дел в биб­лио­те­ке, уста­вив­шись неви­дя­щим взгля­дом на за­пер­тый ящик пись­мен­но­го сто­ла, где ле­жа­ло пись­мо, ко­то­рое он так и не от­пра­вил Анне. Ефим три­жды за­хо­дил к нему, при­но­сил чай, еду, уго­ва­ри­вал по­есть — всё на­прас­но. Ан­дрей от­ма­хи­вал­ся, не под­ни­мая го­ло­вы. — Ва­ше си­я­тель­ство, — ти­хо ска­зал Ефим, ста­вя оче­ред­ную чаш­ку на край сто­ла. — Вы убьё­те се­бя. Что тол­ку уми­рать, ес­ли она не зна­ет прав­ды? Ан­дрей под­нял на него гла­за. Вз­гляд его был мут­ным, но в нём вспых­нул огонь. — Ты прав, Ефим, — ска­зал он, вне­зап­но вста­вая. — Я не имею пра­ва сда­вать­ся. Я дол­жен узнать, кто это сде­лал. Я дол­жен най­ти до­ка­за­тель­ства. Он по­до­шёл к сто­лу, схва­тил шля­пу и сюр­тук. — Я еду к гра­фу Ор­ло­ву, — ска­зал он. — Ес­ли он за­ме­шан в этом, я вы­ве­даю прав­ду. Ефим на­хму­рил­ся. — К Ор­ло­ву? Ва­ше си­я­тель­ство, это опас­но. Он — один из са­мых вли­я­тель­ных лю­дей в Пе­тер­бур­ге. Ес­ли он дей­стви­тель­но за­ме­шан, он мо­жет уни­что­жить вас. — Он уже пы­тал­ся, — усмех­нул­ся Ан­дрей. — Посмот­рим, что у него по­лу­чит­ся. Он вы­шел из до­ма и сел в эки­паж. Снег бил в ли­цо, ве­тер за­вы­вал, но Ан­дрей не за­ме­чал ни­че­го. Он ду­мал толь­ко об од­ном: как вы­ве­сти Ор­ло­ва на чи­стую во­ду. Дом гра­фа Ор­ло­ва на­хо­дил­ся на Двор­цо­вой на­бе­реж­ной — огром­ное, ве­ли­че­ствен­ное зда­ние с ко­лон­на­ми и леп­ни­ной, на­по­ми­на­ю­щее ско­рее дво­рец, чем жи­лой дом. Ан­дрей во­шёл внутрь и по­про­сил до­ло­жить о се­бе. Дво­рец­кий, вы­со­кий и над­мен­ный, оки­нул его оце­ни­ва­ю­щим взгля­дом, но, узнав кня­же­ский ти­тул, скрыл­ся за две­рью. Че­рез несколь­ко ми­нут Ан­дрей уже си­дел в го­сти­ной, от­де­лан­ной тём­ным де­ре­вом и по­зо­ло­той. Граф Ор­лов во­шёл, не спе­ша, с са­мо­до­воль­ной улыб­кой на тон­ких гу­бах. Он был одет в до­маш­ний сюр­тук, но да­же в этом ви­де вы­гля­дел вну­ши­тель­но. — Князь Виш­нев­ский, — ска­зал он, про­тя­ги­вая ру­ку для ру­ко­по­жа­тия. — Ка­кая неожи­дан­ность. Я ду­мал, по­сле вче­раш­не­го ве­че­ра вы пред­по­чтё­те скрыть­ся от глаз об­ще­ствен­но­сти. Ан­дрей не при­нял его ру­ки. Он сто­ял, гля­дя в гла­за Ор­ло­ву хо­лод­но и твёр­до. — Я при­шёл, что­бы по­го­во­рить о вче­раш­нем, — ска­зал он. — О кня­гине Сал­ты­ко­вой. О том, как она на­роч­но упа­ла в мои объ­я­тия. О том, кто при­ка­зал ей это сде­лать. Ор­лов усмех­нул­ся, но в гла­зах его мельк­ну­ла тень бес­по­кой­ства. — Вы об­ви­ня­е­те ме­ня в за­го­во­ре, князь? — спро­сил он с на­смеш­кой. — У вас есть до­ка­за­тель­ства? — По­ка нет, — при­знал­ся Ан­дрей. — Но я най­ду их. Я знаю, что вы не про­сти­ли мне мо­их встреч с Вол­кон­ским. Вы ре­ши­ли уни­что­жить ме­ня, опо­ро­чить пе­ред Ше­ре­ме­те­вым и его до­че­рью. Вы по­до­сла­ли Сал­ты­ко­ву. Но че­го вы до­би­лись? Ан­на мне не по­ве­ри­ла. Это я знаю точ­но. Ор­лов по­до­шёл к ка­ми­ну и за­дум­чи­во по­смот­рел на огонь. — Вы слиш­ком са­мо­уве­рен­ны, князь, — ска­зал он. — Вы ду­ма­е­те, что весь мир кру­тит­ся во­круг вас. Но поз­воль­те ска­зать вам од­ну вещь: Ека­те­ри­на Сал­ты­ко­ва — моя даль­няя род­ствен­ни­ца. Она дей­стви­тель­но моя зна­ко­мая. Но я не при­ка­зы­вал ей де­лать то, что она сде­ла­ла. Она дей­ство­ва­ла по соб­ствен­но­му же­ла­нию. Ан­дрей опе­шил. Он не ожи­дал та­ко­го по­во­ро­та. — Что зна­чит «по соб­ствен­но­му же­ла­нию»? — спро­сил он. Ор­лов по­вер­нул­ся к нему, и в гла­зах его мельк­ну­ла стран­ная усмеш­ка. — Она влюб­ле­на в вас, князь, — ска­зал он. — Да-да, не удив­ляй­тесь. Ека­те­ри­на Сал­ты­ко­ва, ко­то­рую вы счи­та­е­те про­сто по­до­слан­ной ак­три­сой, дав­но по­ло­жи­ла на вас глаз. Она слы­ша­ла ва­ши сти­хи, чи­та­ла их, меч­та­ла о вас. Вче­ра на ба­лу она ре­ши­ла при­влечь ва­ше вни­ма­ние. Она не хо­те­ла вас опо­зо­рить. Она хо­те­ла, что­бы вы за­ме­ти­ли её. Ан­дрей сто­ял, по­тря­сён­ный. Он не ве­рил сво­им ушам. — За­чем вы го­во­ри­те мне это? — спро­сил он, чув­ствуя, что здесь что-то нечи­сто. Ор­лов усмех­нул­ся. — По­то­му что я хо­чу, что­бы вы успо­ко­и­лись, князь. Иди­те к ней, по­го­во­ри­те, узнай­те прав­ду. Воз­мож­но, то­гда вы пе­ре­ста­не­те ис­кать вра­гов там, где их нет. Я не ваш враг. Я про­сто че­ло­век, ко­то­рый зна­ет кое-что о чув­ствах сво­ей род­ствен­ни­цы. Ес­ли вы хо­ти­те до­ко­пать­ся до ис­ти­ны — иди­те к ней. Или оста­вай­тесь в неве­де­нии. Мне без­раз­лич­но. Ан­дрей вы­шел из до­ма Ор­ло­ва в смя­те­нии. Снег всё так же ва­лил, ве­тер выл, но он не за­ме­чал это­го. Он шёл по на­бе­реж­ной, пе­ре­ва­ри­вая услы­шан­ное. Ор­лов не врал. В его гла­зах Ан­дрей про­чи­тал прав­ду. Сал­ты­ко­ва дей­стви­тель­но бы­ла влюб­ле­на в него. Но за­чем ей бы­ло па­дать в его объ­я­тия пе­ред все­ми? Что­бы при­влечь его вни­ма­ние? Или что­бы уни­что­жить его от­но­ше­ния с Ан­ной? И то, и дру­гое бы­ло воз­мож­но. И то, и дру­гое бы­ло оди­на­ко­во опас­но. Он оста­но­вил­ся у Не­вы, гля­дя на свин­цо­вую во­ду. Ре­ше­ние со­зре­ло вне­зап­но. Он дол­жен был встре­тить­ся с Сал­ты­ко­вой. Он дол­жен был услы­шать прав­ду от неё са­мой. Че­рез час Ан­дрей сто­ял у две­рей до­ма на Мор­ской ули­це, 15. Это был неболь­шой особ­няк, эле­гант­ный, но не кри­ча­щий о бо­гат­стве. Он по­сту­чал, и дверь от­кры­ла по­жи­лая гор­нич­ная. — Мне нуж­но ви­деть кня­ги­ню Сал­ты­ко­ву, — ска­зал он. Гор­нич­ная удив­лён­но по­смот­ре­ла на него, но про­пу­сти­ла. Ан­дрей про­шёл в го­сти­ную, от­де­лан­ную в неж­ных ро­зо­вых то­нах. Здесь пах­ло ду­ха­ми, и этот за­пах по­че­му-то по­ка­зал­ся ему при­тор­ным, да­же уду­ша­ю­щим. Он ждал все­го несколь­ко ми­нут, но они по­ка­за­лись ему веч­но­стью. На­ко­нец дверь от­во­ри­лась, и во­шла кня­ги­ня Сал­ты­ко­ва. Она бы­ла в до­маш­нем пла­тье, про­стом, но изящ­ном. Её тём­ные во­ло­сы бы­ли рас­пу­ще­ны, что де­ла­ло её бо­лее уяз­ви­мой, чем на ба­лу. Она вы­гля­де­ла по­чти скром­ной, по­чти тро­га­тель­ной. — Князь Виш­нев­ский, — ска­за­ла она с лёг­кой улыб­кой. — Я не ожи­да­ла вас уви­деть. И не ду­ма­ла, что вы са­ми за­хо­ти­те ме­ня ви­деть. Ан­дрей смот­рел на неё, пы­та­ясь про­чи­тать прав­ду в её гла­зах. Она не от­во­ди­ла взгля­да. — Я при­шёл, что­бы спро­сить вас о вче­раш­нем, — ска­зал он пря­мо. — За­чем вы сде­ла­ли это? За­чем вы на­роч­но упа­ли в мои объ­я­тия? Она вздох­ну­ла и опу­сти­ла гла­за. И в этом же­сте бы­ло столь­ко ис­крен­но­сти, что Ан­дрей на мгно­ве­ние усо­мнил­ся в сво­ей право­те. — По­то­му что я люб­лю вас, — ска­за­ла она ти­хо. — По­то­му что я слы­ша­ла ва­ши сти­хи, чи­та­ла их, меч­та­ла о вас. Я не мог­ла про­сто сто­ять и смот­реть, как вы смот­ри­те на гра­фи­ню Ше­ре­ме­те­ву. Я хо­те­ла, что­бы вы за­ме­ти­ли ме­ня. Я хо­те­ла, что­бы вы по­смот­ре­ли на ме­ня так же, как смот­ри­те на неё. — Вы раз­ру­ши­ли мою жизнь, — ска­зал Ан­дрей с го­ре­чью. — Вы опо­зо­ри­ли ме­ня пе­ред всем Пе­тер­бур­гом. Вы за­ста­ви­ли Ан­ну ду­мать, что я ей из­ме­нил. Она под­ня­ла на него гла­за. В них сто­я­ли слё­зы. — Я не хо­те­ла это­го, — про­шеп­та­ла она. — Я не зна­ла, что так по­лу­чит­ся. Я ду­ма­ла, что вы пой­мё­те ме­ня, что вы уви­ди­те мои чув­ства, что вы от­ве­ти­те мне вза­им­но­стью. Я не хо­те­ла при­чи­нить вам боль. — Но вы при­чи­ни­ли, — ска­зал Ан­дрей. Она сжа­ла ру­ки в ку­ла­ки, и в её гла­зах мельк­ну­ла боль. — Я ска­жу ей прав­ду, — ска­за­ла она вне­зап­но. — Я ска­жу гра­фине Анне, что вы не ви­но­ва­ты. Я ска­жу ей, что я сде­ла­ла это по сво­ей во­ле. Не по­то­му, что вы ме­ня про­си­те. Не по­то­му, что я хо­чу за­слу­жить ва­шу бла­го­дар­ность. А по­то­му что я люб­лю вас. И я не хо­чу, что­бы вы стра­да­ли из-за ме­ня. Ан­дрей сто­ял, гля­дя на неё. В его ду­ше бо­ро­лись два чув­ства: гнев и жа­лость. Гнев за то, что она раз­ру­ши­ла его жизнь. Жа­лость за то, что она стра­да­ла так же силь­но, как и он. — Спа­си­бо, — ска­зал он. — За то, что ска­за­ли прав­ду. И про­сти­те ме­ня. Я не мо­гу от­ве­тить на ва­шу лю­бовь. Но я не хо­чу, что­бы вы стра­да­ли. Она обер­ну­лась, и он уви­дел слё­зы на её гла­зах. — Я не бу­ду стра­дать, — ска­за­ла она с горь­кой улыб­кой. — Я бу­ду жить даль­ше. Бу­ду вспо­ми­нать вас. Бу­ду чи­тать ва­ши сти­хи. И бу­ду знать, что вы счаст­ли­вы. Это бу­дет мо­им уте­ше­ни­ем. Ан­дрей вы­шел из её до­ма, чув­ствуя се­бя стран­но опу­сто­шён­ным. Он знал прав­ду. Он знал, что Сал­ты­ко­ва не бы­ла по­до­слан­ной ак­три­сой. Она дей­ство­ва­ла по соб­ствен­но­му же­ла­нию, дви­жи­мая лю­бо­вью к нему. И эта прав­да бы­ла од­но­вре­мен­но об­лег­че­ни­ем и тя­же­стью. Об­лег­че­ни­ем — по­то­му что он не был пре­да­те­лем. Тя­же­стью — по­то­му что он был при­чи­ной чу­жо­го стра­да­ния. Он вер­нул­ся до­мой и сел за пись­мен­ный стол. Он дол­жен был на­пи­сать Анне. Дол­жен был рас­ска­зать ей всё. Дол­жен был ска­зать, что Сал­ты­ко­ва при­зна­лась в сво­ей люб­ви и в сво­ей ошиб­ке. Дол­жен был по­про­сить про­ще­ния за то, что стал при­чи­ной всей этой дра­мы. Он взял пе­ро и на­чал пи­сать: «Ан­на, мой свет. Я был у Сал­ты­ко­вой. Я го­во­рил с ней. И те­перь я знаю прав­ду. Она не бы­ла по­до­сла­на. Она сде­ла­ла это по сво­ей во­ле, дви­жи­мая лю­бо­вью ко мне. Она хо­те­ла при­влечь моё вни­ма­ние. Она хо­те­ла, что­бы я за­ме­тил её. Она не хо­те­ла при­чи­нить мне боль, но она сде­ла­ла это. Я не оправ­ды­ваю её. Но я по­ни­маю её. Она лю­би­ла ме­ня так же силь­но, как я люб­лю вас. И её лю­бовь бы­ла ис­крен­ней. Я не ви­но­ват в том, что про­изо­шло. Но я ви­но­ват в том, что не за­ме­тил её чувств рань­ше. Я ви­но­ват в том, что стал при­чи­ной её стра­да­ний. Я про­шу вас, Ан­на, по­ве­рить мне. Я про­шу вас, Ан­на, по­нять ме­ня. Я люб­лю толь­ко вас. Я все­гда лю­бил толь­ко вас. И я бу­ду лю­бить толь­ко вас, по­ка жив. Зав­тра я при­ду к ва­ше­му от­цу. Я ска­жу ему прав­ду. Я по­про­шу его про­стить ме­ня. Я по­про­шу его дать мне ещё один шанс. Я не от­ступ­лю, Ан­на. Я бу­ду бо­роть­ся за вас до кон­ца. Жди­те ме­ня. Я при­ду. Веч­но ваш, Ан­дрей» Он за­пе­ча­тал пись­мо и от­дал Ефи­му: — От­правь это се­го­дня. Ма­ше. Лич­но в ру­ки. Ска­жи ей, что я бу­ду ждать от­ве­та. Ефим по­кло­нил­ся и вы­шел. Ан­дрей остал­ся один в ти­шине биб­лио­те­ки. Он по­до­шёл к ок­ну и по­смот­рел на за­сне­жен­ный го­род. Снег всё па­дал, укры­вая ули­цы бе­лым оде­я­лом. И в этом бе­лом без­мол­вии ему ка­за­лось, что он слы­шит го­лос Ан­ны. Го­лос, ко­то­рый шеп­тал ему: «Я ве­рю те­бе. Я жду те­бя». «Я при­ду, Ан­на, — по­обе­щал он се­бе. — Я при­ду. И ни­кто не оста­но­вит ме­ня». ГЛА­ВА 7. ПРО­ЩА­НИЕ Де­кабрь 1844 го­да бли­зил­ся к кон­цу, и Пе­тер­бург по­гру­зил­ся в пред­но­во­год­нюю су­е­ту. Го­род го­то­вил­ся к празд­ни­ку: на ули­цах за­жи­га­лись ог­ни, в до­мах пах­ло ел­кой и ман­да­ри­на­ми, а в воз­ду­хе ви­та­ло ожи­да­ние чу­да. Но в до­ме Виш­нев­ских на Ан­глий­ской на­бе­реж­ной ца­ри­ла гне­ту­щая ти­ши­на. Ан­дрей сто­ял у ок­на сво­ей биб­лио­те­ки и смот­рел на за­сне­жен­ную Не­ву. Он ждал от­ве­та от Ан­ны. Пись­мо бы­ло от­прав­ле­но ещё вче­ра, но от­ве­та не бы­ло. — Ефим, — по­звал он, не обо­ра­чи­ва­ясь. — От­ве­та всё нет? — Нет, ва­ше си­я­тель­ство, — ти­хо от­ве­тил Ефим, стоя у две­рей. — Но ещё ра­но. Мо­жет быть, се­го­дня при­не­сут. Ан­дрей вздох­нул и за­крыл гла­за. Он знал, что Ан­на по­лу­чи­ла его пись­мо. Он знал, что она чи­та­ет его сей­час. И он знал, что она ду­ма­ет. Он на­де­ял­ся, что она по­ве­рит ему. На­де­ял­ся, что она про­стит его. На­де­ял­ся, что она даст ему шанс. Вдруг в дверь по­сту­ча­ли. Ан­дрей рез­ко обер­нул­ся. Ефим от­крыл дверь, и в биб­лио­те­ку во­шёл мо­ло­дой че­ло­век в фор­ме ку­рье­ра. В ру­ках он дер­жал боль­шой кон­верт с ка­зён­ной пе­ча­тью. — Кня­зю Виш­нев­ско­му, — ска­зал он офи­ци­аль­ным то­ном. — Сроч­ное пред­пи­са­ние от во­ен­но­го ве­дом­ства. Ан­дрей на­хму­рил­ся. Он не со­сто­ял на во­ен­ной служ­бе. Он не имел ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к ар­мии. Что мог­ло по­на­до­бить­ся во­ен­но­му ве­дом­ству от него? Он взял кон­верт, вскрыл его и на­чал чи­тать. С каж­дой строч­кой ли­цо его блед­не­ло. Ру­ки на­чи­на­ли дро­жать. За­кон­чив чте­ние, он мед­лен­но опу­стил пись­мо на стол и сел. — Что там, ва­ше си­я­тель­ство? — спро­сил Ефим, под­хо­дя бли­же. Ан­дрей под­нял на него гла­за, и в них бы­ла та­кая пу­сто­та, что Ефим вздрог­нул. — Ме­ня при­зы­ва­ют на во­ен­ную служ­бу, — ска­зал он глу­хо. — В свя­зи с обостре­ни­ем от­но­ше­ний с Тур­ци­ей. Я дол­жен явить­ся в полк че­рез три дня. Ме­ня от­прав­ля­ют на Кав­каз. — Но как же так? — вос­клик­нул Ефим. — Вы же ни­ко­гда не слу­жи­ли! По­че­му имен­но вас? Ан­дрей горь­ко усмех­нул­ся. — Мой отец по­дал хо­да­тай­ство. Он ис­поль­зо­вал свои свя­зи в во­ен­ном ве­дом­стве. У него есть дру­зья в Се­на­те, он мо­жет до­бить­ся че­го угод­но. Он хо­тел на­ка­зать ме­ня за то, что я от­ка­зал­ся от его во­ли. Он хо­тел, что­бы я стра­дал. И он на­шёл спо­соб. Ан­дрей сжал пись­мо в ку­ла­ке. Ярость и от­ча­я­ние сме­ша­лись в его ду­ше. — Я не мо­гу, Ефим, — ска­зал он, и го­лос его дрог­нул. — Я не мо­гу уехать сей­час. Я не мо­гу оста­вить Ан­ну. Я дол­жен бо­роть­ся за неё. Я дол­жен до­ка­зать ей свою неви­нов­ность. — Ва­ше си­я­тель­ство, — ска­зал Ефим, — вы долж­ны по­ехать к гра­фу Ше­ре­ме­те­ву. Мо­жет быть, он смо­жет по­мочь вам. У него есть вли­я­ние при дво­ре. Он мо­жет оста­но­вить это рас­по­ря­же­ние. Ан­дрей за­ду­мал­ся. Ефим был прав. Граф Ше­ре­ме­тев имел свя­зи в са­мых вы­со­ких кру­гах. Ес­ли бы он за­сту­пил­ся за Ан­дрея, во­ен­ное ве­дом­ство мог­ло бы от­ме­нить при­каз. Но со­гла­сит­ся ли граф по­мочь ему по­сле то­го, как он опо­зо­рил­ся на ба­лу? — Я по­еду, — ска­зал Ан­дрей, вста­вая. — Это мой един­ствен­ный шанс. Че­рез час Ан­дрей уже сто­ял у две­рей до­ма Ше­ре­ме­те­вых на Мой­ке. Серд­це его ко­ло­ти­лось, но он ста­рал­ся дер­жать­ся спо­кой­но. Дво­рец­кий про­во­дил его в тот же мрач­ный ка­би­нет, где он уже был в про­шлый раз. Граф Ше­ре­ме­тев си­дел за сво­им мас­сив­ным сто­лом, как все­гда хо­лод­ный и недо­ся­га­е­мый. — Князь Виш­нев­ский, — ска­зал граф, да­же не взгля­нув на него. — Вы сно­ва здесь? Я ду­мал, по­сле то­го, что слу­чи­лось на ба­лу, вы не по­сме­е­те по­ка­зать­ся мне на гла­за. — Ва­ше си­я­тель­ство, — ска­зал Ан­дрей, ста­ра­ясь, что­бы го­лос зву­чал твёр­до, — я знаю, что вы не хо­ти­те ме­ня ви­деть. Но я при­шёл по очень важ­но­му де­лу. Ме­ня при­зы­ва­ют на во­ен­ную служ­бу. Ме­ня от­прав­ля­ют на Кав­каз. Я про­шу вас за­сту­пить­ся за ме­ня. У вас есть вли­я­ние при дво­ре. Вы мо­же­те оста­но­вить это рас­по­ря­же­ние. Граф под­нял на него хо­лод­ные гла­за. — Я знаю об этом, — ска­зал он спо­кой­но. — Ваш отец, князь Ни­ко­лай Виш­нев­ский, уже со­об­щил мне о сво­ём ре­ше­нии. Ан­дрей опе­шил. — Вы зна­ли? — вы­дох­нул он. — Вы зна­ли и ни­че­го не сде­ла­ли? — Я не имею ни­ка­ко­го же­ла­ния вме­ши­вать­ся в де­ла ва­шей се­мьи, — от­ве­тил граф ле­дя­ным то­ном. — Это не моя за­бо­та. Вы са­ми вы­бра­ли свою судь­бу, ко­гда ослу­ша­лись от­ца. Вы са­ми ре­ши­ли ид­ти про­тив его во­ли. Те­перь вы долж­ны от­ве­чать за свои по­ступ­ки. — Но я про­шу вас толь­ко о по­мо­щи! — вос­клик­нул Ан­дрей, чув­ствуя, как от­ча­я­ние за­ли­ва­ет его грудь. — Я про­шу вас дать мне шанс до­ка­зать свою лю­бовь к ва­шей до­че­ри! Я не мо­гу уехать сей­час! Я не мо­гу оста­вить Ан­ну! Граф мед­лен­но под­нял­ся из-за сто­ла и по­до­шёл к Ан­дрею. Его взгляд был хо­лод­ным, как лёд. — Вы не до­стой­ны мо­ей до­че­ри, — ска­зал он. — Вы это до­ка­за­ли на ба­лу. Вы опо­зо­ри­ли се­бя пе­ред всем Пе­тер­бур­гом. Вы об­ни­ма­ли кня­ги­ню Сал­ты­ко­ву на гла­зах у всех. Вы пре­да­ли мою дочь. И те­перь вы про­си­те ме­ня о по­мо­щи? Вы смеш­ны, князь. — Это бы­ла под­ста­ва! — вы­крик­нул Ан­дрей, чув­ствуя, как слё­зы от­ча­я­ния под­сту­па­ют к гор­лу. — Я не ви­но­ват! Сал­ты­ко­ва при­зна­лась мне! Она ска­за­ла, что сде­ла­ла это по сво­ей во­ле, по­то­му что лю­бит ме­ня! Я не из­ме­нял Анне! Я ни­ко­гда не из­ме­нял ей! Граф усмех­нул­ся. — Да­же ес­ли это так, — ска­зал он, — вы не под­хо­ди­те для мо­ей до­че­ри. У вас нет де­нег, нет свя­зей, нет бу­ду­ще­го. Те­перь у вас нет да­же сво­бо­ды. Вы еде­те на вой­ну, и неиз­вест­но, вер­нё­тесь ли вы жи­вым. За­чем мне по­мо­гать че­ло­ве­ку, ко­то­рый, воз­мож­но, ни­ко­гда не вер­нёт­ся? За­чем мне да­вать на­деж­ду мо­ей до­че­ри, ко­то­рая бу­дет ждать вас и стра­дать? Я не сде­лаю это­го. Я не поз­во­лю сво­ей до­че­ри стра­дать из-за вас. Ан­дрей сто­ял, гля­дя на гра­фа. В его ду­ше бы­ла пу­сто­та. Он по­нял, что про­иг­рал. Он по­нял, что граф не по­мо­жет ему. Он по­нял, что его от­прав­ля­ют на вой­ну, и он, воз­мож­но, ни­ко­гда не вер­нёт­ся. — Я всё рав­но бу­ду бо­роть­ся, — ска­зал он ти­хо. — Я всё рав­но бу­ду лю­бить её. И ес­ли я вер­нусь жи­вым, я при­ду за ней. Да­же ес­ли вы бу­де­те про­тив. Да­же ес­ли весь мир бу­дет про­тив. Граф усмех­нул­ся. — Посмот­рим, князь, — ска­зал он. — Посмот­рим, как дол­го ва­ша лю­бовь вы­дер­жит вой­ну. Ан­дрей вы­шел из ка­би­не­та и мед­лен­но по­шёл по ан­фи­ла­де. Он не чув­ство­вал ног. Он не чув­ство­вал хо­ло­да. Он чув­ство­вал толь­ко пу­сто­ту. Пу­сто­ту внут­ри се­бя, пу­сто­ту во­круг се­бя. Он вы­шел на ули­цу, и хо­лод­ный де­кабрь­ский ве­тер уда­рил в ли­цо. Он сто­ял у во­рот до­ма Ше­ре­ме­те­вых, гля­дя на ок­на ком­на­ты Ан­ны. Она бы­ла там. Она смот­ре­ла на него. Но она не мог­ла вый­ти. Она не мог­ла по­дой­ти к нему. «Я не про­щу те­бя, граф, — ду­мал он. — Я ни­ко­гда не про­щу те­бя. Но я не сдам­ся. Я бу­ду бо­роть­ся. Я вер­нусь. И я за­бе­ру её». Он мед­лен­но по­шёл до­мой, и снег скри­пел под его но­га­ми. Он знал, что у него оста­лось все­го три дня. Три дня, что­бы по­про­щать­ся. Три дня, что­бы на­пи­сать пись­ма. Три дня, что­бы най­ти си­лы для борь­бы. Ан­на сто­я­ла у ок­на сво­ей ком­на­ты и смот­ре­ла, как Ан­дрей ухо­дит. Она ви­де­ла его блед­ное ли­цо, его опу­щен­ные пле­чи, его мед­лен­ные ша­ги. Её серд­це раз­ры­ва­лось от бо­ли. — Ан­дрей, — про­шеп­та­ла она, при­жи­мая ру­ку к стек­лу. — Я знаю, что ты не ви­но­ват. Я знаю, что это бы­ла под­ста­ва. Я по­лу­чи­ла твоё пись­мо. Я про­чи­та­ла его. Я по­ве­ри­ла те­бе. Она сжа­ла в ру­ке его пись­мо, ко­то­рое дер­жа­ла у серд­ца уже це­лый день. Она пе­ре­чи­ты­ва­ла его раз за ра­зом, и каж­дое сло­во вон­за­лось в её ду­шу. Он не был ви­но­ват. Сал­ты­ко­ва при­зна­лась. Она сде­ла­ла это по сво­ей во­ле. — Но те­перь ты уез­жа­ешь, — про­шеп­та­ла она. — Ты уез­жа­ешь на вой­ну. И я не знаю, уви­жу ли я те­бя сно­ва. Она за­кры­ла гла­за, и слё­зы по­тек­ли по её ще­кам. Она не мог­ла по­те­рять его. Она не мог­ла поз­во­лить ему уй­ти. — Я бу­ду ждать те­бя, Ан­дрей, — ска­за­ла она. — Я бу­ду ждать те­бя столь­ко, сколь­ко нуж­но. Я бу­ду мо­лить­ся за те­бя. Я бу­ду лю­бить те­бя. И ко­гда ты вер­нёшь­ся, я бу­ду тво­ей. На­все­гда. Она упа­ла на ко­ле­ни у сво­ей кро­ва­ти и на­ча­ла мо­лить­ся. Она мо­ли­лась о том, что­бы Бог за­щи­тил его. Что­бы он вер­нул­ся жи­вым. Что­бы они бы­ли вме­сте. Ан­дрей вер­нул­ся до­мой позд­но ве­че­ром. Ефим встре­тил его у две­рей с тре­вож­ным ли­цом. — Ва­ше си­я­тель­ство, граф от­ка­зал­ся по­мочь? — Да, — ска­зал Ан­дрей, сни­мая сюр­тук. — Он от­ка­зал­ся. Я уез­жаю че­рез три дня. Ефим по­блед­нел, но ни­че­го не ска­зал. — Я на­пи­шу Анне, — ска­зал Ан­дрей. — Я по­про­ща­юсь с ней. Я ска­жу ей, что бу­ду ждать её. Что я вер­нусь. Он про­шёл в биб­лио­те­ку, сел за пись­мен­ный стол и взял пе­ро. Ру­ки его дро­жа­ли, но он на­чал пи­сать: «Ан­на, мой свет. Я был у ва­ше­го от­ца. Я про­сил его о по­мо­щи. Он от­ка­зал мне. Он не хо­чет за­сту­пать­ся за ме­ня. Он хо­чет, что­бы я уехал. Он хо­чет, что­бы вы за­бы­ли ме­ня. Но я не поз­во­лю это­му слу­чить­ся. Я люб­лю вас. Я бу­ду лю­бить вас, да­же ес­ли бу­ду да­ле­ко. Я бу­ду ждать вас. Я вер­нусь к вам, обе­щаю. Не за­бы­вай­те ме­ня, Ан­на. Не за­бы­вай­те, что где-то там, на войне, есть че­ло­век, ко­то­рый ду­ма­ет о вас каж­дую ми­ну­ту сво­ей жиз­ни. Че­ло­век, ко­то­рый жи­вёт толь­ко ва­ми. Я люб­лю вас. Я бу­ду лю­бить вас все­гда. Веч­но ваш, Ан­дрей» Он за­пе­ча­тал пись­мо и от­дал Ефи­му: — От­правь это зав­тра утром. Ма­ше. Лич­но в ру­ки. Ска­жи ей, что я бу­ду ждать от­ве­та. Ефим по­кло­нил­ся и вы­шел. Ан­дрей остал­ся один. Он по­до­шёл к ок­ну и по­смот­рел на тём­ное небо. Звёз­ды све­ти­ли яр­ко, и ему ка­за­лось, что од­на из них — это Ан­на. Она смот­рит на него. Она ве­рит в него. Она ждёт его. «Я вер­нусь, Ан­на, — про­шеп­тал он. — Я вер­нусь. И мы бу­дем вме­сте. Кля­нусь те­бе». Он сто­ял у ок­на до са­мо­го утра, и в его серд­це теп­ли­лась на­деж­да. На­деж­да на то, что он вер­нёт­ся. На­деж­да на то, что она по­до­ждёт его. На­деж­да на то, что их лю­бовь пе­ре­жи­вёт всё. ГЛА­ВА 8. РАЗ­ЛУ­КА Де­кабрь 1844 го­да ухо­дил в про­шлое, уно­ся с со­бой по­след­ние на­деж­ды Ан­дрея на чу­до. Ут­ро пе­ред отъ­ез­дом бы­ло се­рым и мо­роз­ным. Снег скри­пел под но­га­ми, воз­дух ка­зал­ся хру­сталь­ным, а небо бы­ло чи­стым, без­об­лач­ным — буд­то са­ма при­ро­да за­мер­ла в ожи­да­нии. Ан­дрей сто­ял у во­рот сво­е­го до­ма, гля­дя на фа­сад, где про­вёл столь­ко лет. Ефим сто­ял ря­дом, дер­жа в ру­ках до­рож­ный сак­во­яж, и ста­рал­ся не по­ка­зы­вать слёз. — Ва­ше си­я­тель­ство, — ска­зал Ефим, го­лос его дро­жал, — я бу­ду мо­лить­ся за вас каж­дый день. Я бу­ду ждать вас здесь, в этом до­ме. И я бу­ду ве­рить, что вы вер­нё­тесь. Ан­дрей обер­нул­ся к ста­ро­му слу­ге и креп­ко сжал его ру­ку. — Спа­си­бо, Ефим, — ска­зал он. — Ты был мне боль­ше, чем слу­гой. Ты был мне от­цом, ко­гда мой соб­ствен­ный от­вер­нул­ся от ме­ня. Я ни­ко­гда это­го не за­бу­ду. Ефим смах­нул сле­зу и низ­ко по­кло­нил­ся. — Да хра­нит вас Гос­подь, ва­ше си­я­тель­ство. И пусть она ждёт вас. Она бу­дет ждать. Я знаю. Ан­дрей кив­нул, сел в эки­паж и при­ка­зал ку­че­ру ехать к до­му Ше­ре­ме­те­вых. Он знал, что не смо­жет уви­деть Ан­ну. Он знал, что отец не пу­стит его. Но он хо­тел быть ря­дом с ней в по­след­ний раз. Хо­тя бы на рас­сто­я­нии. Эки­паж оста­но­вил­ся у во­рот до­ма Ше­ре­ме­те­вых. Ан­дрей вы­шел и встал, гля­дя на ок­на ком­на­ты Ан­ны. Снег па­дал на его пле­чи, ве­тер тре­пал во­ло­сы, но он не чув­ство­вал хо­ло­да. Он смот­рел на ок­но и ждал. И она по­яви­лась. Ан­на сто­я­ла у ок­на сво­ей ком­на­ты, при­жав ла­донь к стек­лу. Её ли­цо бы­ло блед­ным, гла­за по­крас­нев­ши­ми от слёз. Она смот­ре­ла на него и не мог­ла от­ве­сти взгляд. Их раз­де­ля­ли сте­на, стек­ло и во­ля её от­ца. Но в этот мо­мент они бы­ли вме­сте. Ан­дрей под­нял ру­ку и кос­нул­ся сво­ей гру­ди — там, где би­лось серд­це. Он хо­тел ска­зать ей: «Я люб­лю те­бя. Я вер­нусь. Жди ме­ня». И она по­ня­ла. Она кив­ну­ла, и слё­зы по­тек­ли по её ще­кам. Она при­жа­ла ру­ку к стек­лу, и Ан­дрей уви­дел, как её гу­бы ше­ве­лят­ся: «Я бу­ду ждать. Я ве­рю те­бе. Я люб­лю те­бя». Он сто­ял так несколь­ко ми­нут, по­ка ку­чер не оклик­нул его: — Ва­ше си­я­тель­ство, нам по­ра. Ес­ли мы опоз­да­ем, вас объ­явят де­зер­ти­ром. Ан­дрей мед­лен­но раз­вер­нул­ся, сел в эки­паж и уехал. Он не обер­нул­ся. Он не мог обер­нуть­ся, по­то­му что знал — ес­ли уви­дит её ещё раз, то не смо­жет уехать. Он за­кро­ет гла­за и бу­дет ви­деть толь­ко её ли­цо, её ру­ки, при­жа­тые к стек­лу, её гу­бы, шеп­чу­щие: «Я люб­лю те­бя». Эки­паж тро­нул­ся, уво­зя его из Пе­тер­бур­га. Из её жиз­ни. Мо­жет быть, на­все­гда. Ан­на сто­я­ла у ок­на, по­ка эки­паж не скрыл­ся из ви­ду. Она не пла­ка­ла — слёз уже не оста­лось. Она толь­ко смот­ре­ла вслед и чув­ство­ва­ла, как её серд­це раз­ры­ва­ет­ся на ча­сти. — Я бу­ду ждать те­бя, Ан­дрей, — про­шеп­та­ла она. — Я бу­ду ждать те­бя столь­ко, сколь­ко нуж­но. Да­же ес­ли это бу­дет длить­ся веч­ность. Она ото­шла от ок­на и се­ла за моль­берт. Она взя­ла ка­ран­даш и на­ча­ла ри­со­вать. Его ли­цо. Его гла­за. Его ру­ки. Она ри­со­ва­ла его та­ким, ка­ким за­пом­ни­ла в по­след­ний мо­мент — сто­я­щим под сне­гом, с ру­кой на серд­це. Она ри­со­ва­ла, и слё­зы ка­па­ли на бу­ма­гу, раз­мы­вая ка­ран­даш­ные ли­нии. В дверь по­сту­ча­ли. Во­шёл отец, хо­лод­ный, как все­гда. — Ан­на, — ска­зал он, — я слы­шал, что ты сно­ва сто­я­ла у ок­на. Ты долж­на за­быть его. Он уехал на вой­ну. Не­из­вест­но, вер­нёт­ся ли он. Ты долж­на ду­мать о сво­ём бу­ду­щем. Ан­на обер­ну­лась к нему, и в гла­зах её вспых­нул огонь. — Я не за­бу­ду его, отец, — ска­за­ла она твёр­до. — Я бу­ду ждать его. Я бу­ду лю­бить его. Я не вый­ду за­муж ни за ко­го дру­го­го. Ни­ко­гда. Граф на­хму­рил­ся, но не стал спо­рить. — Ты ещё пе­ре­ду­ма­ешь, — ска­зал он хо­лод­но. — Ко­гда прой­дёт вре­мя, ко­гда ты узна­ешь, что он по­гиб, ты пе­ре­ду­ма­ешь. — Я не пе­ре­ду­маю, — от­ве­ти­ла Ан­на. — Я бу­ду ждать его, да­же ес­ли он не вер­нёт­ся. Я бу­ду ждать его всю жизнь, ес­ли по­на­до­бит­ся. Граф по­вер­нул­ся и вы­шел, не ска­зав боль­ше ни сло­ва. Ан­на оста­лась од­на. Она по­до­шла к ок­ну и по­смот­ре­ла на за­сне­жен­ный го­род. Где-то там, да­ле­ко, ехал Ан­дрей. Он уез­жал на вой­ну. Он уез­жал, что­бы за­щи­щать свою стра­ну. Что­бы вер­нуть­ся к ней. «Я ве­рю в те­бя, Ан­дрей, — ду­ма­ла она. — Я ве­рю, что ты вер­нёшь­ся. Я бу­ду ждать те­бя. Сколь­ко бы это ни дли­лось». Ян­варь 1845 го­да при­нёс Пе­тер­бур­гу но­вые мо­ро­зы. Го­род жил сво­ей обыч­ной жиз­нью — ба­лы, при­ё­мы, сплет­ни. Но Ан­на жи­ла дру­гой жиз­нью. Она по­чти не вы­хо­ди­ла из до­ма. Она ри­со­ва­ла, пи­са­ла пись­ма Ан­дрею, ко­то­рых не мог­ла от­пра­вить. Она пе­ре­чи­ты­ва­ла его пись­ма, ко­то­рые хра­ни­ла в шка­тул­ке под зам­ком. Каж­дый день она мо­ли­лась о нём. Каж­дый день она смот­ре­ла на до­ро­гу, на­де­ясь уви­деть ку­рье­ра с пись­мом. Каж­дый день она бо­я­лась, что ей при­не­сут страш­ную весть. В мар­те при­шло пер­вое пись­мо. Оно бы­ло ад­ре­со­ва­но на дом Виш­нев­ских, и Ефим, по­лу­чив его, немед­лен­но от­пра­вил­ся к до­му Ше­ре­ме­те­вых. Он пе­ре­дал кон­верт Ма­ше, ко­то­рая тут же при­нес­ла его Анне. Ан­на дро­жа­щи­ми ру­ка­ми разо­рва­ла кон­верт и на­ча­ла чи­тать: «Ан­на, моя лю­би­мая. Я жив. Я до­брал­ся до ме­ста служ­бы. Здесь хо­лод­но, здесь труд­но, но я ду­маю о те­бе каж­дую ми­ну­ту. Ты — мой свет. Ты — моя на­деж­да. Ты — един­ствен­ное, что по­мо­га­ет мне вы­жи­вать в этом аду. Мы идём в бой че­рез три дня. Я не знаю, вер­нусь ли я жи­вым. Но я знаю од­но: ес­ли я умру, я умру с тво­им име­нем на гу­бах. Я умру, зная, что ты есть. Что ты ждёшь ме­ня. Что ты лю­бишь ме­ня. Не за­бы­вай ме­ня, Ан­на. Мо­лись за ме­ня. Жди ме­ня. Я вер­нусь. Я обе­щаю те­бе. Це­лую твои ру­ки, твои гла­за, твоё серд­це. Твой на­все­гда, Ан­дрей» Ан­на сжа­ла пись­мо в ру­ках и при­жа­ла его к гру­ди. Слё­зы тек­ли по её ще­кам, но это бы­ли слё­зы ра­до­сти. Он жив. Он ду­ма­ет о ней. Он лю­бит её. Он обе­щал вер­нуть­ся. — Я бу­ду ждать те­бя, Ан­дрей, — про­шеп­та­ла она. — Я бу­ду ждать столь­ко, сколь­ко нуж­но. Она на­пи­са­ла от­вет­ное пись­мо, но не зна­ла, дой­дёт ли оно. Поч­та на вой­ну хо­ди­ла дол­го и нена­дёж­но. Но она всё рав­но на­пи­са­ла. Она рас­ска­за­ла ему о сво­ей жиз­ни, о том, как она ску­ча­ет, о том, как ри­су­ет его порт­ре­ты. Она от­да­ла пись­мо Ефи­му, а тот на­шёл ку­рье­ра, ко­то­рый от­прав­лял­ся на Кав­каз с ка­зён­ной поч­той. Про­шло несколь­ко ме­ся­цев. Ве­сти пе­ре­ста­ли при­хо­дить. Ан­на жда­ла, но пи­сем не бы­ло. Она на­ча­ла вол­но­вать­ся. Она спра­ши­ва­ла у зна­ко­мых офи­це­ров, не слы­ша­ли ли они о кня­зе Виш­нев­ском. Она ис­ка­ла лю­бую ин­фор­ма­цию, но ни­кто не мог ска­зать ей ни­че­го опре­де­лён­но­го. Ле­том 1845 го­да до Пе­тер­бур­га до­шли слу­хи о тя­жё­лых бо­ях на Кав­ка­зе. Го­во­ри­ли, что рус­ская ар­мия по­нес­ла боль­шие по­те­ри. Го­во­ри­ли, что мно­гие офи­це­ры по­гиб­ли. Ан­на слы­ша­ла эти раз­го­во­ры на ба­лах, ку­да отец за­став­лял её хо­дить. Она си­де­ла в уг­лу, блед­ная, мол­ча­ли­вая, и слу­ша­ла, как лю­ди об­суж­да­ют спис­ки по­гиб­ших. Каж­дое упо­ми­на­ние о Кав­ка­зе за­став­ля­ло её серд­це сжи­мать­ся. Каж­дое имя, про­из­не­сён­ное в спис­ке, за­став­ля­ло её за­ми­рать. Она бо­я­лась услы­шать его имя. Она бо­я­лась, что его боль­ше нет. Од­на­ж­ды ве­че­ром она вер­ну­лась с ба­ла и упа­ла на ко­ле­ни пе­ред сво­ей кро­ва­тью. Она мо­ли­лась так, как ни­ко­гда не мо­ли­лась рань­ше. — Гос­по­ди, — шеп­та­ла она, — спа­си его. Я не мо­гу по­те­рять его. Я не мо­гу жить без него. Ес­ли он умрёт, я то­же умру. По­жа­луй­ста, со­хра­ни его. По­жа­луй­ста, вер­ни его мне. Она пла­ка­ла, по­ка не усну­ла, обес­си­лен­ная от слёз и мо­литв. Осень 1845 го­да при­нес­ла хо­лод и до­жди. Пе­тер­бург был се­рым, мок­рым, неуют­ным. Ан­на си­де­ла у ок­на сво­ей ком­на­ты, гля­дя на дожд­ли­вую ули­цу. Ей ка­за­лось, что про­шла це­лая веч­ность с тех пор, как она ви­де­ла Ан­дрея. Она по­чти по­те­ря­ла на­деж­ду. Вдруг в дверь по­сту­ча­ли. Во­шла Ма­ша, взвол­но­ван­ная и за­пы­хав­ша­я­ся. — Ба­рыш­ня, — ска­за­ла она, — пись­мо! Пись­мо от кня­зя Виш­нев­ско­го! Ан­на вско­чи­ла, вы­хва­ти­ла кон­верт из рук Ма­ши и разо­рва­ла его. Её ру­ки дро­жа­ли так, что она бо­я­лась, что не смо­жет про­чи­тать. «Ан­на, моя лю­би­мая. Я ра­нен, но я жив. Ме­ня от­пра­ви­ли в гос­пи­таль в Ти­фли­се. Ме­ня ле­чат, я иду на по­прав­ку. Но я дол­го не мог пи­сать — мне бы­ло тя­же­ло дер­жать пе­ро в ру­ках. Я ду­мал о те­бе каж­дую ми­ну­ту. Я знал, что ты ждёшь ме­ня. Я знал, что ты мо­лишь­ся за ме­ня. И это да­ло мне си­лы вы­жить. Я ско­ро вер­нусь, Ан­на. Док­то­ра го­во­рят, что че­рез ме­сяц я смо­гу ехать. Я вер­нусь к те­бе. Я вер­нусь, что­бы за­брать те­бя. Что­бы быть с то­бой. Жди ме­ня, Ан­на. Я иду к те­бе. Твой, Ан­дрей» Ан­на упа­ла на стул, сжи­мая пись­мо в ру­ках. Слё­зы ра­до­сти тек­ли по её ще­кам. Он жив. Он ра­нен, но жив. Он ско­ро вер­нёт­ся. — Ты вер­нёшь­ся, Ан­дрей, — про­шеп­та­ла она. — Ты вер­нёшь­ся, и мы бу­дем вме­сте. Я ве­рю в это. Она по­до­шла к ок­ну и по­смот­ре­ла на за­тя­ну­тое об­ла­ка­ми небо. Ей ка­за­лось, что где-то там, за эти­ми об­ла­ка­ми, есть свет. Свет, ко­то­рый ве­дёт Ан­дрея до­мой. К ней. «Я бу­ду ждать те­бя, Ан­дрей, — ду­ма­ла она. — Я бу­ду ждать те­бя столь­ко, сколь­ко нуж­но. А ко­гда ты вер­нёшь­ся, я бу­ду тво­ей. На­все­гда». Она взя­ла пись­мо и при­жа­ла его к серд­цу. Впер­вые за дол­гие ме­ся­цы в её ду­ше за­жглась на­деж­да. На­деж­да на то, что они бу­дут вме­сте. На­деж­да на то, что лю­бовь по­бе­дит всё. Да­же вой­ну. Да­же раз­лу­ку. Да­же смерть. ГЛА­ВА 9. СВЕТ ПО­СЛЕ ТЬМЫ Зи­ма 1845 го­да вы­да­лась дол­гой и су­ро­вой. Пе­тер­бург уто­пал в сне­гах, ве­тер выл в тру­бах, а по но­чам мо­роз тре­щал так, что сте­ны ста­рых до­мов сто­на­ли. Но в ма­лень­кой квар­ти­ре на Ан­глий­ской на­бе­реж­ной, где по­се­ли­лись Ан­дрей и Ан­на, бы­ло теп­ло. Не от пе­чи — от люб­ви. Они об­вен­ча­лись тай­но, в ма­лень­кой церк­ви на окра­ине го­ро­да. Сви­де­те­ля­ми бы­ли толь­ко Ефим и Ма­ша. Ан­на бы­ла в про­стом пла­тье, без фа­ты и дра­го­цен­но­стей, но она си­я­ла, как ни­ко­гда преж­де. Ан­дрей сто­ял ря­дом с ней, опи­ра­ясь на трость, и на его ли­це бы­ла та­кая улыб­ка, что ста­рый свя­щен­ник, про­во­див­ший об­ряд, ути­рал слё­зы. — Я бе­ру те­бя в жё­ны, Ан­на, — ска­зал Ан­дрей, сжи­мая её ру­ку. — Я обе­щаю лю­бить те­бя всю свою жизнь. Я обе­щаю за­бо­тить­ся о те­бе. Я обе­щаю быть с то­бой, да­же ко­гда во­круг тем­но. — Я бе­ру те­бя в му­жья, Ан­дрей, — от­ве­ти­ла она, и го­лос её дро­жал от сча­стья. — Я обе­щаю лю­бить те­бя всю свою жизнь. Я обе­щаю быть тво­и­ми гла­за­ми, по­ка ты не про­зре­ешь. Я обе­щаю быть с то­бой все­гда. Они об­ме­ня­лись коль­ца­ми — про­сты­ми, без кам­ней, но для них они бы­ли до­ро­же лю­бых дра­го­цен­но­стей. И в этот мо­мент не бы­ло ни сле­по­ты, ни ни­ще­ты, ни стра­ха. Бы­ла толь­ко лю­бовь. По­сле вен­ча­ния они вер­ну­лись в свою ма­лень­кую квар­ти­ру. Ан­на уха­жи­ва­ла за Ан­дре­ем, чи­та­ла ему кни­ги, по­мо­га­ла ему ра­бо­тать. Она ста­ла его сек­ре­та­рём, его ре­дак­то­ром, его гла­за­ми. И он на­чал пи­сать. Сна­ча­ла это бы­ли ко­рот­кие сти­хи — о войне, о люб­ви, о на­деж­де. Ан­дрей дик­то­вал их вслух, а Ан­на за­пи­сы­ва­ла каж­дое сло­во на бу­ма­гу. Она си­де­ла за сто­лом, скло­нив­шись над ли­стом, и её ру­ка быст­ро бе­га­ла по строч­кам, по­ка Ан­дрей си­дел у ок­на, за­крыв гла­за, и го­во­рил мед­лен­но, с па­у­за­ми, под­би­рая каж­дое сло­во. Ефим, ти­хо сто­яв­ший в уг­лу, ино­гда за­жи­гал све­чи, ко­гда в ком­на­те тем­не­ло. По ве­че­рам Ан­на пе­ре­чи­ты­ва­ла ему на­пи­сан­ное, и они вме­сте пра­ви­ли стро­ки. Она под­ска­зы­ва­ла ему сло­ва, ко­гда он не мог най­ти нуж­ную риф­му. Она да­ва­ла со­ве­ты, ко­гда ему ка­за­лось, что сти­хо­тво­ре­ние вы­шло сла­бым. Она бы­ла его му­зой и его глав­ным кри­ти­ком. Пер­вое вре­мя сти­хи от­вер­га­ли. Ре­дак­то­ры жур­на­лов воз­вра­ща­ли ру­ко­пи­си с веж­ли­вы­ми от­ка­за­ми. Ни­кто не хо­тел пе­ча­тать сле­по­го по­эта. Но Ан­на не сда­ва­лась. Она рас­сы­ла­ла сти­хи сно­ва и сно­ва, пе­ре­пи­сы­вая их сво­им кра­си­вым по­чер­ком, вкла­ды­вая в каж­дое пись­мо свою лю­бовь и на­деж­ду. И в кон­це кон­цов один из ре­дак­то­ров, тро­ну­тый ис­то­ри­ей несчаст­но­го кня­зя, ре­шил­ся опуб­ли­ко­вать неболь­шой сбор­ник. Кни­га вы­шла ти­ра­жом все­го в пять­сот эк­зем­пля­ров. Но она разо­шлась мгно­вен­но. Чи­та­те­ли бы­ли по­тря­се­ны глу­би­ной и ис­крен­но­стью сти­хов. Они го­во­ри­ли о че­ло­ве­ке, ко­то­рый по­те­рял зре­ние, но со­хра­нил ду­шу. Они го­во­ри­ли о люб­ви, ко­то­рая не бо­ит­ся тем­но­ты. И имя Ан­дрея Виш­нев­ско­го сно­ва за­зву­ча­ло в Пе­тер­бур­ге. По­шли день­ги. Сна­ча­ла неболь­шие, по­том всё боль­ше. Ан­дрей мог поз­во­лить се­бе на­нять си­дел­ку, но он от­ка­зал­ся. Ему нуж­на бы­ла толь­ко Ан­на. Толь­ко она бы­ла его гла­за­ми, его му­зой, его жиз­нью. Ефим оста­вал­ся с ни­ми, по­мо­гая по до­му и под­дер­жи­вая Ан­дрея в труд­ные ми­ну­ты. Вес­ной 1846 го­да Ан­дрей на­чал ра­бо­тать над кни­гой сти­хов о войне. Это бы­ла ис­по­ведь че­ло­ве­ка, ко­то­рый ви­дел смерть, по­те­рял зре­ние, но со­хра­нил ве­ру. Ан­на за­пи­сы­ва­ла каж­дое его сло­во, пе­ре­чи­ты­ва­ла, ре­дак­ти­ро­ва­ла, а по­том пе­ре­пи­сы­ва­ла на­чи­сто. Она де­ла­ла это с та­кой лю­бо­вью, что каж­дое сти­хо­тво­ре­ние зву­ча­ло как мо­лит­ва. — Ещё од­ну стро­фу, Ан­на, — го­во­рил Ан­дрей, за­кры­вая гла­за. — За­пи­ши: «И в са­мой страш­ной тьме я ви­дел свет, и этот свет бы­ла ты». Она за­пи­сы­ва­ла, и слё­зы ка­па­ли на бу­ма­гу, раз­мы­вая чер­ни­ла. Она вы­ти­ра­ла их и про­дол­жа­ла пи­сать. И так — стих за сти­хом, день за днём. Од­на­ж­ды ве­че­ром, в кон­це мая, Ан­на си­де­ла за сто­лом и пе­ре­пи­сы­ва­ла оче­ред­ное сти­хо­тво­ре­ние. Ан­дрей сто­ял у ок­на, при­слу­ши­ва­ясь к зву­кам го­ро­да. Вдруг он за­мер. Он по­вер­нул­ся к Анне, и его ли­цо по­блед­не­ло. — Ан­на, — ска­зал он ти­хо, — я ка­жет­ся... я ви­жу свет. Она под­ня­ла го­ло­ву, не ве­ря сво­им ушам. — Что? — пе­ре­спро­си­ла она. — Что ты ска­зал? — Я ви­жу свет, — по­вто­рил он, и го­лос его дро­жал. — Там, у ок­на. Я ви­жу раз­мы­тое пят­но. Это солн­це. Я ви­жу солн­це. Ан­на под­бе­жа­ла к нему, схва­ти­ла его за ру­ку, за­гля­ну­ла в гла­за. По­вяз­ка всё ещё бы­ла на ме­сте, но сквозь неё дей­стви­тель­но про­би­вал­ся свет. Она осто­рож­но сня­ла по­вяз­ку и за­гля­ну­ла в его гла­за. Они бы­ли мут­ны­ми, но в них теп­ли­лась жизнь. Ма­лень­кий, сла­бый, но всё-та­ки свет. — Ты ви­дишь ме­ня? — про­шеп­та­ла она. — Ты ви­дишь моё ли­цо? — Я ви­жу твои гла­за, — ска­зал он, и слё­зы по­ка­ти­лись по его ще­кам. — Я ви­жу их. Они све­тят­ся. Как звёз­ды. Она об­ня­ла его, и они сто­я­ли так, пла­ча от сча­стья. Вра­чи, при­е­хав­шие че­рез несколь­ко дней, бы­ли оза­да­че­ны. Зре­ние воз­вра­ща­лось. Мед­лен­но, по­сте­пен­но, но оно воз­вра­ща­лось. Они не мог­ли объ­яс­нить это­го чу­да, но Ан­на зна­ла. Она зна­ла, что лю­бовь по­бе­ди­ла. Что она вы­ле­чи­ла его. Что она бы­ла силь­нее смер­ти, силь­нее вой­ны, силь­нее тем­но­ты. Про­шло несколь­ко ме­ся­цев. Зре­ние Ан­дрея улуч­ша­лось с каж­дым днём. Он уже мог хо­дить без тро­сти, ви­деть ли­ца, раз­ли­чать цве­та. Он пи­сал сти­хи уже не по дик­тов­ке — он пи­сал сам, как рань­ше. И его кни­ги рас­хо­ди­лись огром­ны­ми ти­ра­жа­ми. Он про­сла­вил­ся, и сла­ва его бы­ла не пу­стой — она бы­ла за­слу­жен­ной. Он пи­сал о том, что пе­ре­жил. О том, что ви­дел. О том, что чув­ство­вал. Ан­на бы­ла счаст­ли­ва. Она сто­я­ла ря­дом с ним на ли­те­ра­тур­ных ве­че­рах, и он го­во­рил о ней как о сво­ей спа­си­тель­ни­це. Он го­во­рил, что без неё он умер бы в тем­но­те. Он го­во­рил, что она — его свет. И это бы­ло прав­дой. Осе­нью 1846 го­да при­шло из­ве­стие о бо­лез­ни гра­фа Ше­ре­ме­те­ва. Ста­рый князь был при смер­ти. Ан­на по­лу­чи­ла пись­мо от Ма­ши, ко­то­рая со­об­щи­ла, что граф слег и вра­чи не да­ют ему боль­ше неде­ли. Она си­де­ла на кухне и пла­ка­ла. Ан­дрей во­шёл, об­нял её и ска­зал: — Мы по­едем к нему. — За­чем? — спро­си­ла она сквозь слё­зы. — Он от­верг нас. Он про­клял нас. Он хо­тел раз­лу­чить нас. — Он твой отец, — ска­зал Ан­дрей. — И он уми­ра­ет. Мы долж­ны про­стить его. Они по­еха­ли в дом Ше­ре­ме­те­вых на Мой­ке. Всё бы­ло по-преж­не­му — па­рад­ная за­ла, мрач­ный ка­би­нет, за­пах ста­ро­го де­ре­ва и вос­ка. Но ка­би­нет был пуст. Ма­ша про­во­ди­ла их в спаль­ню гра­фа. Граф ле­жал в кро­ва­ти. Он был бле­ден, ис­ху­дал, и в его гла­зах не бы­ло преж­ней хо­лод­но­сти. Толь­ко сла­бость и боль. Уви­дев Ан­ну, он про­тя­нул к ней ру­ку. — Дочь, — про­шеп­тал он, — про­сти ме­ня. Я был же­сток. Я был слеп. Я ду­мал, что за­щи­щаю те­бя, а на са­мом де­ле я при­чи­нял те­бе боль. Про­сти ме­ня. Ан­на по­до­шла к нему и взя­ла его за ру­ку. — Я про­щаю те­бя, отец, — ска­за­ла она. — Я про­щаю те­бя. Граф пе­ре­вёл взгляд на Ан­дрея. Тот сто­ял у две­рей, опи­ра­ясь на трость. В его гла­зах не бы­ло гне­ва. Толь­ко пе­чаль и со­стра­да­ние. — По­дой­ди, — ска­зал граф. — Я хо­чу ска­зать те­бе, князь. Ан­дрей по­до­шёл к кро­ва­ти и встал ря­дом с Ан­ной. — Ты по­бе­дил, — ска­зал граф. — Ты по­бе­дил не ме­ня. Ты по­бе­дил мою гор­дость. Ты до­ка­зал, что лю­бовь силь­нее все­го. Я был не прав. Я был глуп. Про­сти ме­ня. — Я про­щаю вас, — ска­зал Ан­дрей. — Я про­щаю вас, по­то­му что я люб­лю ва­шу дочь. И я бла­го­да­рен вам за то, что вы да­ли ей жизнь. Граф улыб­нул­ся — сла­бой, уста­лой улыб­кой. — Бе­ре­ги её, — ска­зал он. — Она — моё са­мое до­ро­гое со­кро­ви­ще. — Я бу­ду бе­речь её, — ска­зал Ан­дрей. — Я бу­ду бе­речь её всю свою жизнь. Граф за­крыл гла­за. Его ру­ка ослаб­ла, и ды­ха­ние ста­ло ти­ше. Он умер че­рез несколь­ко ча­сов, дер­жа ру­ку до­че­ри в сво­ей. Ан­на пла­ка­ла, но в её серд­це бы­ло спо­кой­ствие. Она про­сти­ла его. Она не хо­те­ла пом­нить его же­сто­ким. Она хо­те­ла пом­нить его как че­ло­ве­ка, ко­то­рый в кон­це кон­цов по­нял свою ошиб­ку. Вес­на 1847 го­да вы­да­лась тёп­лой и сол­неч­ной. Ан­дрей и Ан­на си­де­ли в сво­ём са­ду, в ма­лень­ком по­ме­стье, ко­то­рое они ку­пи­ли за го­ро­дом. Это бы­ла их меч­та — дом, где они мог­ли быть вме­сте. Где они мог­ли слы­шать пе­ние птиц, чув­ство­вать за­пах цве­тов, ви­деть свет, ко­то­рый те­перь вер­нул­ся к ним на­все­гда. Ан­дрей дер­жал в ру­ках но­вую кни­гу — его сти­хи бы­ли на­пе­ча­та­ны в Па­ри­же. Он был из­ве­стен не толь­ко в Рос­сии, но и за гра­ни­цей. К нему при­шла сла­ва. Но для него это бы­ло неваж­но. Важ­на бы­ла толь­ко она. — Ан­на, — ска­зал он, — я хо­чу ска­зать те­бе од­ну вещь. Она обер­ну­лась к нему, и в её гла­зах был свет. Она бы­ла пре­крас­на — в про­стом пла­тье, с вен­ком из по­ле­вых цве­тов в во­ло­сах. Она бы­ла его же­ной, его му­зой, его жиз­нью. — Я люб­лю те­бя, — ска­зал он. — Я люб­лю те­бя боль­ше, чем жизнь. Ты спас­ла ме­ня. Ты вер­ну­ла мне свет. Ты сде­ла­ла ме­ня тем, кто я есть. Я ни­ко­гда не за­бу­ду это­го. Она улыб­ну­лась и при­жа­лась к нему. — Я люб­лю те­бя, Ан­дрей, — ска­за­ла она. — Я люб­лю те­бя силь­нее, чем тем­но­ту. Силь­нее, чем страх. Силь­нее, чем смерть. Ты — мой свет. Ты все­гда был им. Они си­де­ли в са­ду, дер­жась за ру­ки, и слу­ша­ли, как по­ют пти­цы. Им ка­за­лось, что они про­шли че­рез все ис­пы­та­ния, что­бы ока­зать­ся здесь. Что они за­слу­жи­ли это. Что они за­слу­жи­ли сча­стье. Ан­дрей по­вер­нул­ся к Анне и по­смот­рел ей в гла­за. Его гла­за бы­ли яс­ны­ми и чи­сты­ми. Он ви­дел её. Он ви­дел её ли­цо, её улыб­ку, её гла­за, ко­то­рые смот­ре­ли на него с лю­бо­вью. — Я ви­жу те­бя, — ска­зал он. — Я ви­жу те­бя яс­но. Впер­вые за дол­гое вре­мя я ви­жу те­бя по-на­сто­я­ще­му. Она улыб­ну­лась, и слё­зы по­ка­ти­лись по её ще­кам. — Я знаю, — ска­за­ла она. — Я знаю, что лю­бовь ле­чит всё. Он по­це­ло­вал её, и в этот мо­мент не бы­ло ни тьмы, ни бо­ли, ни стра­ха. Бы­ла толь­ко лю­бовь. Чи­стая, свет­лая, веч­ная. Лю­бовь, ко­то­рая по­бе­ди­ла всё. ОТ АВ­ТО­РА Зна­е­те, я все­гда ве­ри­ла в лю­бовь. С дет­ства я чи­та­ла кни­ги о том, как прин­цы спа­са­ют прин­цесс, как ге­рои про­хо­дят че­рез ис­пы­та­ния, как два серд­ца на­хо­дят друг дру­га сре­ди ты­сяч дру­гих. Я ве­ри­ла, что это воз­мож­но. Я ве­ри­ла, что лю­бовь бы­ва­ет на­сто­я­щей. Что она бы­ва­ет той са­мой — силь­ной, вер­ной, непо­ко­ле­би­мой. Но ко­гда я на­ча­ла пи­сать эту ис­то­рию, я по­ня­ла од­ну вещь. Я не пи­са­ла о люб­ви. Я пи­са­ла о ве­ре. О той ве­ре, ко­то­рая не уми­ра­ет, да­же ко­гда всё ру­шит­ся. О той на­деж­де, ко­то­рая жи­вёт, да­же ко­гда нет сил. О том све­те, ко­то­рый за­жи­га­ет­ся внут­ри, ко­гда ка­жет­ся, что тьма на­все­гда. И я хо­чу ска­зать вам, мои до­ро­гие чи­та­те­ли: эта кни­га — не про­сто ис­то­рия. Это ис­по­ведь. Это при­зна­ние в том, что я ве­рю. Ве­рю, что есть на све­те Ан­на, ко­то­рая бу­дет ждать. Ве­рю, что есть Ан­дрей, ко­то­рый бу­дет воз­вра­щать­ся. Ве­рю, что есть Ефим, ко­то­рый оста­нет­ся вер­ным до кон­ца. Я хо­чу ска­зать вам спа­си­бо. За то, что вы чи­та­ли. За то, что вы пе­ре­жи­ва­ли. За то, что вы пла­ка­ли и улы­ба­лись вме­сте с ге­ро­я­ми. За то, что вы поз­во­ли­ли этой ис­то­рии вой­ти в ва­ше серд­це. Я хо­чу ска­зать вам спа­си­бо за то, что вы не про­шли ми­мо. За то, что вы оста­но­ви­лись. За то, что вы да­ли шанс этим лю­дям — мо­им лю­дям, ко­то­рые ста­ли для ме­ня боль­ше, чем про­сто вы­дум­кой. Они ста­ли ча­стью ме­ня. И те­перь они ста­ли ча­стью вас. Ко­гда я пи­са­ла эту кни­гу, я пла­ка­ла. Не от гру­сти. От сча­стья. По­то­му что я ви­де­ла, как Ан­дрей воз­вра­ща­ет­ся с вой­ны сле­пым, но не слом­лен­ным. Как Ан­на не от­во­ра­чи­ва­ет­ся, а ста­но­вит­ся его све­том. Как Ефим оста­ёт­ся с ним, ко­гда мир от­вер­нул­ся. Как Ма­ша вер­на сво­ей гос­по­же. Как отец в кон­це кон­цов по­ни­ма­ет свою ошиб­ку. Как лю­бовь всё-та­ки по­беж­да­ет. Я хо­чу ве­рить, что это не про­сто ли­те­ра­тур­ный при­ём. Я хо­чу ве­рить, что в ре­аль­ной жиз­ни то­же бы­ва­ет так. Что есть лю­ди, ко­то­рые ждут. Что есть лю­ди, ко­то­рые ве­рят. Что есть лю­бовь, ко­то­рая не бо­ит­ся тем­но­ты. Спа­си­бо вам, мои лю­би­мые чи­та­те­ли, за то, что вы есть. Спа­си­бо за ва­ше вре­мя. Спа­си­бо за ва­ши серд­ца. Я хо­чу за­кон­чить своё об­ра­ще­ние сло­ва­ми, ко­то­рые ста­ли глав­ны­ми для ме­ня в этой ис­то­рии. «Лю­бовь — это не то­гда, ко­гда ты смот­ришь на че­ло­ве­ка и ви­дишь его кра­со­ту. Лю­бовь — это ко­гда ты смот­ришь на него и ви­дишь его ду­шу. И она пре­крас­нее все­го на све­те». Пусть у каж­до­го из вас бу­дет та­кая лю­бовь. Пусть у каж­до­го из вас бу­дет че­ло­век, ра­ди ко­то­ро­го вы го­то­вы ждать. Пусть у каж­до­го из вас бу­дет че­ло­век, ко­то­рый го­тов ждать вас. И пусть ва­ша лю­бовь бу­дет силь­нее все­го — силь­нее вой­ны, силь­нее раз­лу­ки, силь­нее тьмы. Я люб­лю вас, мои до­ро­гие чи­та­те­ли. И я бла­го­дар­на вам за то, что вы да­ли мне воз­мож­ность по­де­лить­ся с ва­ми этой ис­то­ри­ей. С ва­ми на­все­гда, Ва­ле­рия