Читаем Дополнительный человек онлайн бесплатно

Я прибыл в Нью-Йорк, чтобы найти себя и начать жизнь с чистого листа. Но, если быть совсем честным, я убегал также от кое-каких неприятностей, случившихся в дневной школе «Претти Брук» в Принстоне, штат Нью-Джерси. Едва окончив университет, я поступил на должность преподавателя и четыре года был респектабельным учителем английского языка. К падению меня привел бюстгальтер.

В один прекрасный день я вошел после уроков в учительскую, это было поздней весной 1992 года. Его белая бретелька свешивалась из большой спортивной сумки одной из моих коллег, мисс Джефферис, которая мне очень нравилась, хотя это не имеет отношения к делу. Она ассистировала на теннисном корте, и я представил, что сейчас она, должно быть, переоделась в какой-нибудь спортивный топ и тренируется с девочками.

В общем, я увидел эту бретельку, свисающую из сумки, словно змея, и возбудился. Я решил быть целомудренным и игнорировать бретельку. Чтобы показать силу воли, я сел за свой маленький стол проверить несколько сочинений, что и было моим первоначальным намерением. У всех у нас в учительской были маленькие столики для работы, так что я усердно потрудился над тремя-четырьмя примерами дурной грамматики седьмого класса и совершенно забыл о бюстгальтере. Однако мне захотелось пить, и я пошел к кулеру. Ноги сами собой пронесли меня мимо спортивной сумки мисс Джефферис, и там, чудесным образом, этот бюстгальтер зацепился за отворот моих брюк цвета хаки и выдернулся, словно носовой платок фокусника.

Я ощутил легкий рывок, словно укус, заметив краем глаза вспышку белого цвета, и только потом осознал, что это – бюстгальтер. Моим первым движением было посмотреть на дверь. Никто не вошел! Тогда я уставился на бюстгальтер. Я видел едва заметные вышитые цветочки на белой ткани. Видел решительно изогнутые пустые чашечки, сами очертания которых подразумевали так много. Видел белые петли для очаровательных плеч. О боже, это прекрасно, подумал я. Мне хотелось его украсть и унести домой. И снова, словно грешник, я глянул на дверь. Наконец разум победил. Я был в «Претти Брук»! Я брыкнул ногой и сбросил бюстгальтер. Потом пнул его, словно футболист, с намерением забросить обратно в сумку, но он только скользнул на пару сантиметров и застыл. Он просто лежал там, тихо и мирно, на коричневого цвета ковре.

Моя слабость взяла надо мной верх. Я быстро наклонился и схватил бюстгальтер. Его прикосновение мгновенно вознесло меня ввысь. Я чувствовал простеганные проволочки, поддерживающие чашечки. Какой вес они выдерживают! Почему у меня нет такого веса? Я прижал чашечки к носу и вдохнул запах духов. Это было опьяняюще. Потом я сделал сумасшедшую вещь. Надел бюстгальтер прямо на свой твидовый пиджак и посмотрел на себя в зеркало над кулером. Я выглядел абсурдно: на мне был галстук, но у меня было чудесное чувственное ощущение женственности, и в эту самую минуту в учительскую вошла директор младших классов, от детского сада и до пятого, миссис Марш, которая была замужем за мистером Маршем, директором «Претти Брук». Я столкнулся лицом к лицу со своим палачом, в коричневой юбке, желтой блузке и с седыми волосами цвета свинцовой пули. Миссис Марш спросила озадаченно и одновременно обвиняюще:

– Мистер Ивз?

– Это было в сумке мисс Джефферис! – выпалил я, что было, разумеется, самым что ни на есть разоблачающим и смехотворным ответом. Я мог обернуть все дело в шутку, глупую проделку. Я мог бы брыкать ногами в воздухе, словно танцовщица из труппы «Рокетт», но она уже слышала мое виноватое объяснение, она видела мои виноватые глаза, а потом она посмотрела вниз – как такое не заметить – и увидела, что моя выпуклость выпирала вверх и влево (указывая на Нью-Йорк или на мое сердце?), утверждая преступность моих действий куда более основательно, чем дикий секс, которым, должно быть, пылали мои глаза.

К чести миссис Марш следует сказать, что она решительно покинула комнату, не сказав больше ни слова. Я снял бюстгальтер, гадая, смогу ли стойко встретить тот факт, что попал в ловушку. Я мог взять бюстгальтер с собой в мужской туалет и повеситься на нем. Я знал, что моя карьера в «Претти Брук» закончена. Публичность моей эрекции заклеймила мою судьбу.

Я храбро пробыл в школе остаток весны, но продолжить сотрудничество мне не предложили. Я был уволен под предлогом уменьшения бюджета и сокращения штата, но прекрасно знал истинную причину того, почему я больше не вмещаюсь в бюджетные рамки.

Я провел большую часть лета в депрессии, стыдясь самого себя. Мне нравилось преподавать. Я с удовольствием притворялся, что я – профессор, и одевался подобающим образом, хотя преподавал только в седьмом классе. Но теперь я боялся искать работу учителя. Боялся, что «Претти Брук» даст мне ужасную характеристику: «Он очень хорош с детьми, но есть подозрение, что он – трансвестит».

У меня было отложено немного денег, но это не могло продолжаться долго, поскольку я должен был оплачивать ссуды, взятые в колледже. Я был вполне трудоспособен, но это не означало, что я начну работать, прежде чем дойду до крайности, это означало, что решения нет. Нервничая насчет своего будущего, я приобрел привычку гулять по элегантным, усаженным деревьями улочкам Принстона. Я частенько шагал туда-сюда по Нассау-стрит, главной улице, всякий раз стараясь обходить стороной витрину магазина дамского белья «Эдит».

Во время этих прогулок я частенько встречал бывших учеников. Их счастливые приветствия поначалу радовали меня, но позже стали погружать в депрессию. Однако в общем и целом гулять по Принстону было хорошо – в окружении довольно цивилизованного и благовоспитанного общества. Ничего подобного в остальном Нью-Джерси нет, как и во всех Соединенных Штатах. В Принстоне смешивается нечто английское и одновременно – южное. Здесь находятся величественные колониальные дома; дома среднего класса с огибающими дом верандами; бедные негритянские кварталы, где одежды развеваются, словно флаги всего мира; и, кроме того, конечно, Принстонский университет, глядящий сверху вниз с мрачных готических башен и царственно покоящийся за воротами, словно Букингемский дворец.

В центре города, на Нассау-стрит, есть очаровательный травянистый газон со старыми деревьями и цветами и множеством скамеек. Его называют Палмер-сквер. Он покоится между привлекательным зданием почты в стиле арт-деко и вековой постройки отелем «Нассау-Инн». Скамейки Палмер-сквер зачастую были местом, куда я направлялся, утомив себя ежедневными марш-бросками.

Поскольку я действовал спонтанно, саморазрушительно, бюстгальтероодевательно, что стоило мне моей возлюбленной работы, я думал о себе как о человеке нездоровом и неуравновешенном. Я также начал читать «Волшебную гору» Томаса Манна и идентифицировал себя с главным героем, глубоко смущенным молодым человеком, Гансом Касторпом, который проходил семилетний курс лечения от туберкулеза в Швейцарских Альпах, несмотря на то, что был в превосходном здравии. Так что я стал размышлять о своих прогулках как о своего рода курсе лечения и потому стал надевать легкое пальто – Ганс всегда был в пальто. Постепенно я начал смотреть на весь Принстон как на гигантский санаторий и полагал других сидельцев на скамейках в Палмер-сквер своими товарищами-пациентами, что в самом деле было правдой. Так случилось, что Принстон собрал под свою опеку едва ли не половину заведений, в которых умиротворяют разнообразные расстройства рассудка, и многих из их постояльцев словно магнитом притягивал Палмер-сквер.

Так что все мы сидели на скамейках, упорствуя каждый в своем, в разнообразных степенях отчаяния. Двое из скамеечных завсегдатаев были старыми профессорами, съехавшими с катушек, но я восхищался тем, как элегантно им все еще удавалось одеваться. Наряду с теми из нас, у кого были душевные проблемы, наличествовало несколько пенсионеров, мужчин и женщин, которые не страдали сумасшествием, но были не в себе от одиночества. С несколькими из них было опасно заговаривать, и, чтобы отвязаться, следовало неожиданно встать, вежливо попрощаться и мчаться без оглядки, пока они не закончили предложение.

В результате всего этого у меня были только преходящие знакомства с коллегами по скамейкам – близких друзей не возникло. Единственным человеком, который мог попасть под эту категорию, был студент принстонской семинарии Пол, покинувший город за несколько месяцев до этого, чтобы принять пресвитерианское служение в Аделаиде, в Австралии. Так что моим единственным утешением, кроме прогулок, были кофе со льдом и чтение с утра до ночи.

Итак, однажды днем в конце августа я сидел на своей любимой скамье перед почтой, оглушенный зноем и атмосферой Центрального Джерси, который по уровню влажности летом сравним только с районом Амазонки. И сделал ситуацию еще хуже, пройдя парадом, словно самодовольный дурак, в своем пиджаке в серую полоску из сирсакера, [1]который летом можно надевать практически в любом климате: как в Швейцарских Альпах, так и на юге Франции, но только не в Пенсильвании. Я с грустью дочитал «Волшебную гору» и теперь принес с собой «Вашингтон-сквер» Генри Джеймса, но был слишком опустошен для чтения. Книжка была старой, в бумажной обложке с акварелью Вашингтона Арча, вид с Пятой авеню. Я просто таращился на обложку в состоянии депрессии и обезвоживания, когда неожиданно меня посетило вдохновение: я должен переехать в Нью-Йорк-Сити и продолжать жить!

Передо мной развернулся простой план: найти дешевую комнату и работу. Поскольку я изучал в Ратгерсе английский по программе для студентов-отличников, то я подумал, что должен заглянуть в журналы и напечатать объявление о том, что ищу работу. Но первым шагом было найти комнату, это было основой всей операции.

Я подумал, что было бы романтично поселиться в отеле. Мне нравилось представлять, что я молодой джентльмен, и сама мысль о дружелюбном отельном клерке, который будет получать для меня послания и говорить мне «до свидания» каждое утро, когда я буду выходить в пиджаке и галстуке, казалась мне привлекательной.

На следующий день я поездом отправился в Нью-Йорк, предварительно изучив соответствующий раздел «Виллидж войс» – просмотрел отели, которые рекламировались под рубрикой «Меблированные комнаты в аренду». Найти отели было легко, поскольку я знал Манхэттен. Я вырос в Северном Джерси, всего в пятидесяти милях от моста Джорджа Вашингтона, и приезжал в город, чтобы посетить музеи или посмотреть пьесу, а также ради причудливых поисков, в которых проходила моя жизнь. Но до той минуты, как я взглянул на обложку книги Генри Джеймса, я никогда по-настоящему не думал о том, чтобы поселиться в Нью-Йорке.

Моим самым ранним городским воспоминанием был вид с гор Рамапо, у подножия которых расположен мой родной город Рамапо. Горы Рамапо не слишком впечатляющая гряда – в других штатах их сочли бы большими холмами, – но, будучи ребенком, я думал, что они прекрасны, и с них можно было видеть Нью-Йорк. Днем только верхушки зданий: они поднимались из серого тумана и смога. Ночью же отец иногда брал нас с мамой на одну из вер – шин, где проходит дорога под названием Небесный проезд, и восклицал: «Посмотрите! Вот это город!»

Он гордился тем, что переехал из Бруклина в местечко с подобным видом, как будто сам открыл его. Это правда впечатляло – все эти здания в огнях. Мне они казались космическими кораблями. Город сиял, словно корона, как волшебная страна Оз.

В каком-то смысле я хранил первоначальное благоговение и страх перед Нью-Йорком, у меня не было чувства, что это реальное место, где человек вроде меня может жить. Но, потеряв работу в «Претти Брук» и вооружившись приятными фантазиями о том, что я – молодой джентльмен из маленького городка, я спрятал свои старые страхи подальше и отправился по манхэттенским отелям.

К своему сожалению, я обнаружил, что молодые джентльмены, стесненные в средствах, больше не останавливаются в отелях. Даже самое дешевое местечко стоило пять сотен в месяц, а предлагаемые комнаты выглядели убого и нагоняли тоску. Кровати на последнем издыхании, все в пятнах, окна смотрят на вентиляционные шахты, а ванная комната – общая для всех, кто проживает в том же коридоре. Другие обиталища, которые мне попадались, выглядели как жилища наркоманов, прочно сидящих на крэке или героине.

Я поговорил только с одним человеком, с молоденькой девушкой. Она выходила из отеля «Ривервью» на Джейн-стрит в Виллидже, как раз когда я поднимался по ступенькам. Она несла гитару в футляре, и я подумал: «Может быть, здесь живут люди искусства. Это хорошо». Я решил быть коммуникабельным и сказал ей с улыбкой: «Прошу меня простить, я из маленького городка и хотел бы знать, подходящее это место или нет?» Она испуганно посмотрела на меня, и после более подробной инспекции я заметил, что волосы у нее грязные и в колтунах, а под глазами фиолетовые круги. Девушка пробежала мимо меня вниз по лестнице, и я на мгновение вообразил, что она певица фолка, которая переживает трудные времена. Я смотрел, как она выскочила на тротуар, и только тут осознал, что футляр для гитары открыт и в нем нет инструмента.