Читаем Домой онлайн бесплатно
Светлана Рыбакова
Домой
Светлана Николаевна Рыбакова - студентка Литературного института им. А.М. Горького. Автор книг для детей "Сказка о Светлой радости", "Настоящее счастье". Публиковалась в журналах "Держава", "Наш современник", в газете "Татьянин день".
Член Союза писателей России.
Посвящается солдатским матерям, чьи дети были, есть сейчас и, к прискорбию,
будут на Кавказе
Участников тех событий, которые изложены в рассказе почти с документальной точностью (жизнь - самый уникальный сочинитель), автор просит простить за их литературную обработку и надеется, что все они живы и находятся в добром здравии.
Глава 1
Сашка задремал над книгой, томик Лермонтова выпал из рук на линялую солдатскую простынь, а реальный Кавказ стоял бессменным часовым за облупленным окном санчасти.
Жгучее горское солнце медленно разорвало оковы осенних облаков и вновь завладело миром. И громадная долина, и сине-пепельные цепи гор, у горизонта уходящие в бесконечность, и матовая рябь беспокойного, шумевшего вразноголосицу Терека - ожили и преобразились под его приветливым, но властным взглядом. Не было ни ветерка, ни шороха, даже птицы умолкли и разлетелись. Над Кавказом воцарилась вселенская тишина.
Под Сашкиным светлым ежиком мелькали сны счастливого дембеля. Их пестрый сумбур не омрачала даже больная нога. С которой - было дело...
Какой русский человек любит драться? Если только в минуту загуляя разойдутся забубенные головушки вширь и вкось. А чтобы просто так: не успел мигнуть, а на тебя налетели, да все разом, да галдят - и кто кулаком, а те ногами. К этому за полгода кавказской службы солдат Большов привыкнуть никак не мог - и относился к мордобоям с отвращением, но коли уж случалось... Черный пояс по каратэ оказывался очень даже кстати.
Если нападают толпой, главное- закрыть тыл. Пока внешний Сашка, отмахиваясь всеми конечностями, отходил к стене, его внутренний человек бесстрастно наблюдал за происходящим и решал мучительный вопрос цветущей юности: "Слабо мне в герои?" Парень потерялся в вихре киношных штампов, чужих оценках и собственной рефлексии. На любимых тусовках в Хитром дворе (о Хитрый двор, шумная молодость - где ты!) он всегда под кого-то косил, забыл, как это - быть самим собою. И только сокровенная тяга к подвигам подавала сигнал о своем настоящем "я". "Что есть герой? - частый монолог - бег по кругу старой пластинки, застрявшей в мозгах. - Американский супермен из шоу?.. Восточные борцы?.. Нет... Герой - это... Некто... Возможно, идеал. А идеала-то сейчас нет. Богатыри - не мы..."
Саша продолжал отходить, железно припечатывая горячившихся однополчан, и наконец с облегчением уперся в стену. Атака возобновилась с бешенством. Внезапная мысль: "В герои мне слабо..." - вдруг просквозила его до самых печенок. И на этой пессимистической ноте Большова свалили и стали пинать ногами.
Когда все отшумело, схлынуло, Сашку откачали - выяснилось: у кабардинцев пропали ножи. Но почему южные братья решили, что обидчик он, этого никто и никогда не узнает.
Через неделю загнила нога. Владикавказский старичок хирург, в пенсне под лохматыми бровями, с черными маленькими усиками, невозможно старомодный, как ветхая фотография, - и нашли ведь такое ископаемое,- из-за отсутствия новокаина резал "вживую". Сашка не предполагал, что умеет так изощренно ругаться и выть по-волчьи.
- Давай, давай, - подбадривал его хирург, - только не дрыгайся, не прыгай, а то повторять будем.
Повторять, слава Богу, не пришлось. Сашка выздоравливал в своей маленькой санчасти затерянного на осетино-ингушской границе батальона, некогда охранявшего теперь уже не существующую в этом мире владикавказскую тюрьму. Да и батальон, к слову сказать, уже растаял во времени и горном пространстве: остался худосочный взводишко для формальной численности. Рядовой Большов совсем недавно стоял с автоматом на вышке - последний в умирающем батальоне дееспособный русский солдат, предпоследний солдатик-наркоман - в счет не шел, остальные в бега пустились.
Наркоману при тюрьме была лафа. Зека снабжали "колесами" и прочим, и он "не замечал" недозволенных передач через забор и никак не реагировал на возмущенную сигнализацию. К слову сказать, травкой баловался почти весь кавказский состав батальона. А Саша маму жалел. Мать Солдатская, как в шутку называл он родительницу, из снов, воспоминаний, грез наяву вдруг возникала со своей застенчивой улыбкой, с пирогами, с запахом дома на пороге военной части. И прослужила с ним, можно сказать, все два года. Кульминационный момент произошел в Осетии: Вера Сергеевна приехала в горы забирать сына домой.
Начальство благородно возмутилось и домой до приказа не отпустило, заявив, что он не маленький - доедет сам.
А осетин, приютивший ее в поселке, стучал по столу и кричал Саше: "Какая женщина! Ты ее береги. Моя мать даже в Россию не ездила. А эта сюда, да в такое время. Повезло тебе..."
Бывший батальон, еще обитаемый остров, имел у себя несколько русских офицеров, и Саша издали с жадностью прислушивался к родной речи.
Откуда-то из бунинских снов Чанга, по аллее могучего тутовника проходил мимо Сани всегда ровный в движениях капитан Иванцов, молчаливо несущий свою одинокую тайну даже в запое,- спокойный человек. А шустрому, маленькому прапору Паньшину, по кличке Псих, всегда орущему и гоняющему солдатиков почем зря по плацу, Сашка старался не попадаться на глаза. И, заслышав его поблизости, каратист сигал в кусты, так как при встрече моментально тупел от крика и не понимал, что от него требуется. "Словесным поносом компенсирует недостаток роста", - ерничал Сашка в кустах, пережидая, пока Псих пропылит по дороге. Зато всегда любо-дорого было послушать воркование лейтенанта Звягинцева с женой. Казалось, что ты дома, на своем балконе, а на соседнем Звягинцевы... А старшина Прокопенко, как и водится в штампованных армейских анекдотах, конечно же, был хохол. Огромная, пережаренная на вечном солнце гора с белесым снопом усов и добродушной улыбкой, в солдатском обиходе прозывавшаяся Батей.
"А я в Расею, домой, хочу..." - пел себе под нос Большов, общаясь с единственным кунаком - осетином Серго. Сестра прислала письмецо-заповедь: как уживаться с чужим народом... Разговаривать на доступном ему языке ("Пока больше ногами получается", - хмыкал Саня, читая послание), изучать местные нравы, чтобы никого не обидеть и самому в галошу не сесть. Еще какого-то Николая Японского приписала, изучившего японский язык, традиции и уехавшего в Страну восходящего солнца проповедовать. "Что за бред? Какие японцы?.. Сашка обиделся глупым требованиям.- Загружает по полной программе". Жить хотелось налегке, то есть в одиночестве. Но с Серго они сошлись на радиолюбительстве, починке офицерской аппаратуры и - на истории, которую любила сестра.
Саша бредил космосом, изучал небо и "забрасывал" ее звездами, она пичкала брата датами, и кое-что в голове осталось. Из Серго, окончившего институт и решившего, что настоящий джигит должен побывать в армии, историю можно было черпать, как из артезианского колодца. В его рассказах смешивались страницы умных книг с глубинными преданиями, дошедшими от прадедов.
Худой и прямой, как струна, Серго сидел неподвижно, не мигая смотрел на Сашку своими грустными глазами. Его спокойная, бесстрастная речь, почти без акцента, ненавязчиво обволакивала Саню, и он слушал, подперев голову руками и глядя в бесконечную даль за окном.
Древний суровый Кавказ заполнял собою пространство Сашкиного сознания и заслонял тоску по дому. Непрестанные кровавые войны, могучие, гордые племена и... государь Николай II. В первую мировую войну дед Серго, молодой офицер, воевал с турками в передовых частях Кавказской армии и там видел Белого Царя.
Дед любил рассказывать, как император приехал в крепость Карс, и в тот памятный вечер тысячи ламп, установленных на зубцах цитадели, высветили в небе: "Николай II". Желая видеть линию фронта, он проехал в пограничный с Турцией Меджингерт. И на передовой, обходя ряды воинов, вручал героям Георгиевские кресты. При отъезде офицеры и казаки устроили лихую скачку по сторонам царского пути. Самое удивительное, как потом выяснилось со слов пленных: штаб турецкой армии находился так близко от ущелья, где проехала машина царя, что она была видна с их аванпостов, и вдобавок около шоссе, в горах, скрывались курдские и турецкие разведчики, но противнику и в голову не пришло, что в одном из появившихся на дороге автомобилей едет русский император.
А потом началось предательство и России, и царя, и самих себя.
Серго, увлекаясь собственным рассказом, воинственно вытягивает шею, поднимает подбородок и, глядя в упор, словно целясь Сашке в лоб, бросает резкие слова. Саня будто наяву видит, как ингуши и чеченцы режут казаков и выгоняют из долины осетин. Затем Сталин, "отец народов", перекраивает границы. И вот уже опять ингуши и осетины живут вместе, а между ними медленно, но упорно черной змеей ползет ненависть....
- Хотя границы - это не всегда навечно, - уже грустно качает головой Серго, - вчера там и здесь жили, а сегодня вместе. Не резать же теперь друг друга. Один Бог знает, чем у нас все кончится.
Сашка вспоминает любимый Крым и начинает доказывать Серго, что с границами не так просто и в России:
- У вас долину не поделят, а у нас - Крымский полуостров. В Крыму в основном русские живут, а он вдруг украинский стал. И что это вдруг хохлы, русаки да бульбаши рассорились? Мы же все неделимы, из одного яйца вылупились - вот где трагедия. Мне кажется, что рано или поздно опять сольемся.
Серго оживляется:
- Союзом и на Кавказе жили неплохо. А как развалились - да враз обеднели, обозлились, ищут виноватого. - И он пускается в мудреные рассуждения: - В Российской империи, а потом в Союзе Кавказ жил мирно - в империях потасовки пресекаются. Россия вмешалась и победила войну на Кавказе. А сейчас... - осетин безнадежно машет рукой.
- У нас недолюбливают рыночных кавказцев, - сообщает Сашка. - Поражает, как меняются ваши, попав в Россию. Их так корежит. В горах люди абсолютно другие.
- У вас - "новые русские", в горах - "новые кавказцы". Мафия. И ты не суди по вашему рынку обо всем Кавказе.
- Да?.. Клево, Серго, то, что осетины чем-то на русских смахивают.
- Ну, у нас не Россия, а вера одна - христианская.
На эти слова Саня пожал плечами: разговоры о вере для него были пустыми.
В дни болезни на рядового Большова повеяло ветерком гражданки. По утрам никто не приходил с надсадным криком: "Рота, подъем!" Он блаженно отсыпался или валялся на постели, перечитывал Лермонтова, толстовских "Казаков" и с удивлением отмечал: ничего-то за последние сто пятьдесят лет не изменилось на Кавказе.
Слушая разговоры, что Запад подбрасывает дровишки в костер Кавказской войны, чтобы ослабить Россию, Саня думал: дело не в деньгах. По-нашему грабеж - плохо; а у них - героизм. Забытые обычаи пробудились в последние годы. И спокойно живший при Союзе кавказский дом превратился в коммуналку с дрязгами и взаимными обвинениями. Им кажется, что только оружием правду найдут. А эта кровь... И сколько ее прольется, покуда они выдохнутся, перестанут утверждаться и начнут работать и просто жить. У себя все вверх дном перевернули, теперь до нас добираются, в оба глядеть надо. Ведь Кавказ накрепко связан с Россией. Наведи она у себя в хозяйстве порядок - и в горах дела утрясутся, и все народы опять к ней потянутся. "А я в Расею, домой, хочу..." - эти размышления всегда заканчивались мирным сопением.
Сквозь сон пробился дробный стук дождя... или молотка, а может, ингуши опять озоруют из автоматов у стен бывшего батальона, кто знает, - сознание упорно пыталось зарыться обратно в небытие.
Но стук усилился, ворвался в комнату и заставил вздрогнуть: это были Зинины каблучки. "Удивительный народ женщины: зачем в этом забытом цивилизацией, населенном полудиким солдатским племенем месте делать прическу, красить ногти, носить каблуки и стучать ими по мозгам, когда человек лег отдохнуть?.."
- Большов! Вставай! Ротный приказал. Нападение на батальон. Автомат получай! - Медсестра Зиночка, жена прапора Звягинцева, хорошенькая, аккуратная дамочка, смертельно боялась горцев, перестрелок и сейчас, судя по голосу, была в безудержной панике. - Саня, лови каску. Живо во двор.
- Щаа-з-з! - не оборачиваясь, процедил Сашка сквозь зубы.
А дробь каблучков стала удаляться по коридору.
"Замучили! Невидаль: ингуши опять под забором тарахтят, привыкнуть пора бы. Только встанешь - отбой прикажут. Да не пойду я никуда!" Но смутная тревога пробежала холодком по спине. Сегодня утром Сашку с двумя солдатами отправили во Владикавказ. Ему надо было запечатлеться на военный билет, а те - в увольнение. Счастливые солдатики топали по пыльной дороге к поселку, на автобусную остановку.
Сашке вдруг почудилось дуновение свободы и захотелось послать горам последнее "прощай". "Что бы такое сделать?.."
Неожиданно даже для самого себя, на берегу реки, под памятной чинарой, Санька раскинул руки, заорал песню-подарок, сочиненную, естественно, в Хитром дворе, в глубоком детстве, общими усилиями:
По горе скачет джигит,
а в зубах кинжал держит.
И пошел плясать лезгинку.
А внизу народ кричит:
- Вах, какая молодца!
Орай-да-райда, гоп-ца-ца...
Хитрый двор ворвался на Кавказскую землю, а собратья по казарме сперва струхнули: у парня крыша покосилась, и это прикол или что... Но Саня в свои прыжки вкладывал столько страсти, так остервенело дрыгал больной ногой, что горцы, поддавшись его энергии, стали ритмично хлопать руками и даже что-то выкрикивать.
Орай-да-райда, гоп-ца-ца,
продолжал новоиспеченный лезгинец.
Орай-да-райда, Го-ги-я!..
"Есть контакт!" - удовлетворенно отметил он и пошел по второму кругу:
Солнцем согреты наши минареты,
Наших Кавказских синих гор...
Автоматная очередь рассекла воздух, ребята застыли в оцепенении.
- Ты кто такой?! - закричали ингушские солдаты с автоматами в упор. Осведомились, куда они идут, зачем, а потом заявили, что дорога на Владикавказ закрыта и надо поворачивать обратно.
Понятно, что под дулами автоматов много не заспоришь. Пришлось поворачивать восвояси. Комбат, встревоженный их рассказом, сел в машину и срочно покатил во Владикавказ, а Сашка, в очередной раз обозлившийся на горы, пошел в санчасть и лег в кровать...
Доспать в тот злополучный день не удалось никому. В коридорчике санчасти снова застучали каблучки:
- Большов! Чокнулся? Ты что дрыхнешь? Караул в ружье. Автомат получай. Каску не забудь. - Зиночка сдернула с него одеяло и выбежала из комнаты.
Он нехотя встал, зевая оделся, но когда вышел на улицу - вздрогнул. Ребята, нервные, сразу какие-то посеревшие - то ли от внезапной заботы, то ли от накатившего страха, - расхаживали по двору в касках, с автоматами наперевес.
- Рядовой Большов, где ваш автомат? - голос Психа был пронзительно-тих, а неслыханное "вы" застало врасплох. - Срочно получить.
Спокойный, как всегда, Серго рассказал ему, что ингушская сторона начала серьезный конфликт. Батальон окружен, ждут парламентеров. А что во Владикавказе и поселке - неизвестно, связь оборвана.
