Читаем Домашняя готика онлайн бесплатно

– И твою семью заодно!

Эти три слова она не произнесла, а выкрикнула. Пока Пэм проталкивается через толпу передо мной, я не слышу ничего, кроме этого последнего всплеска злобы. Слова впечатываются в мозг ударами боксера.

Зачем втягивать моих родных? Они-то что ей сделали?

Несколько человек остановились поглазеть, как я отреагирую на вспышку Пэм. Можно прокричать что-нибудь вслед, но она меня не услышит. Звуки так и несутся со всех сторон: сигналят автобусы; из дверей магазина вырывается музыка; уличные музыканты немилосердно лупят по струнам гитар. И низкий металлический гул – поезда прибывают и отправляются от станции Роундесли.

Пэм быстро удаляется, оставляя за собой широкий клин в толчее. Еще долго видны ее белые кроссовки со светящимися полосками на пятках, коротенькое квадратное тело и темно-фиолетовые стриженые волосы. Я не собираюсь преследовать ее и не хочу, чтоб кто-то из зевак подумал, будто я сейчас брошусь за ней. Женщина средних лет, на руках которой ручки от пакетов оставили багровые следы, шепотом – как ей кажется – повторяет слова Пэм девочке-подростку в шортах и ярком топе, пропустившей все самое интересное.

Меня не должно волновать, что сцену наблюдало столько народу, и все же неприятно. С моей семьей все в порядке, но с десяток посторонних людей уверены, что это не так, – и все благодаря карлице с фиолетовыми волосами. Следовало ответить Пэм, оставить за собой последнее слово.

Выхлопные газы и пыль забивают легкие, пот течет по лицу. Жара ужасная, воздух точно кисель. Я всегда плохо переносила жару. Внутри словно кто-то надувает бетонный пузырь – вот что со мной делает злость. Я поворачиваюсь к аудитории, слегка кланяюсь и говорю: «Надеюсь, вам понравилось шоу». Девочка в шортах заговорщицки улыбается мне и отпивает из пластикового стаканчика. Так бы и врезала ей.

Бросив еще один уничтожающий взгляд на зевак, иду в сторону «Фэрроу и Болл». Надо бы успокоиться. Я направлялась туда за образцами краски, и будь я проклята, если позволю Пэм с ее истерикой нарушить мои планы. Проталкиваюсь через толпу на Кэдоган-стрит, ожесточенно орудуя локтями и получая от этого чуть больше удовольствия, чем положено. Как же я зла на себя. Почему не кинулась и не схватила Пэм за ее нелепые волосы, не облаяла ее в ответ. Господи, да заурядное «Пошла ты на хрен!» лучше чем ничего.

В магазине вовсю надрывается кондиционер, холод как в морозилке. Кроме меня тут только мамаша с дочкой. У девочки огромные металлические скобки на зубах. Желает выкрасить свою комнату в ярко-розовый, но мамочка полагает, что белый или другой нейтральный цвет будет уместнее. Они пререкаются шепотом в дальнем углу магазина. Вот как положено скандалить на публике – тихо, чтоб никто ничего не слышал.

Сообщаю подошедшему консультанту, что просто смотрю, и поворачиваюсь к стенду с разноцветными картонками. Меня переполняет столь сильная ярость, что я даже шевельнуться не в силах. Пот на лице засыхает липкими полосками.

Если опять встречу Пэм, сшибу ее на землю и раздроблю ей голову. Не только ей можно бесноваться! Я тоже умею устраивать истерики!

Не могу я ничего покупать, когда не в настроении, а сейчас я точно не в настроении. Выхожу из ледяного магазина обратно в зной, взбешенная еще больше тем, что эта идиотка настолько выбила меня из колеи. Осматриваю Кэдоган-стрит, но Пэм не видно. Возможно, я и не размозжила бы ей башку – вообще-то я бы точно этого не сделала, – но приятно представить, что я из тех, кто способен нанести быстрый и беспощадный удар.

Многоэтажная парковка находится на другой стороне городка, на Джиммисон-стрит. На ходу исследую сумочку в поисках талона, который надо скормить парковочному автомату. Талона нет. Лезу в застегнутый на молнию боковой карман. Пусто. И где именно я припарковала машину, на каком этаже и в какой зоне? Понятия не имею. Вечно я слишком спешу, стараясь впихнуть беготню по магазинам, которую бесконечно откладывала, между работой и детским садом. Кстати, что там на работе? Есть что-то срочное? Мозг опережает сам себя, впадая в панику прежде, чем для паники появится причина. Куда я положила предварительные исследования для Гилсенена? Отправила ли факс с диаграммами эрозии осадочных пород? Вроде бы все в порядке.

Может, ничего важного я и не забыла, но лучше бы знать наверняка – как раньше. Теперь, когда у меня двое малышей, у работы появился дополнительный, личный аспект: каждый раз, когда я говорю или пишу о Венецианской лагуне, которая размывает город, я отождествляю себя с этим чертовым местом. Два сильных течения, по имени Зои и Джейк, возрастом четыре и два года, вымывают из моего мозга все важное, подменяя мыслями о Барби и «Калполе». Может, написать статью, набитую диаграммами и доказывающую, что мой разум зарос илом и нуждается в очистке? Написать и отправить Нику, у которого талант забывать про все на свете, кроме работы. Он вечно советует мне следовать его примеру.

Детский сад закроется через сорок минут. И пятнадцать из них я потрачу, бегая вверх-вниз по бетонным коридорам, задыхаясь, рыча сквозь стиснутые зубы и пытаясь опознать свой черный «форд гэлакси». А потом, поскольку парковочный билет я потеряла, придется искать служителя и давать ему на лапу, чтобы он поднял шлагбаум и выпустил меня. И я снова опоздаю, и воспитательница снова будет недовольна, и образцов краски у меня по-прежнему нет, как нет и детской переноски, которую давно следовало купить для Джейка, а то он вечно вырывается у меня из рук и бросается прямо на проезжую часть. А пробежаться по магазинам я теперь не смогу до следующей недели, поскольку завтра прибывают люди из «Консорцио» и сорваться с работы пораньше не удастся.

Сильный удар в правый бок. Я заскакиваю на бордюр в попытке устоять на ногах, но теряю равновесие. Бетонное покрытие дороги несется мне навстречу. Сзади кто-то кричит: «Осторожней, дорогая, осторожней!..» Разум, осознав неизбежность катастрофы, заходится в визге. Прямо на меня надвигается автобус, он уже нависает надо мной, а я будто издалека наблюдаю, как какой-то мужчина колотит по железному боку автобуса и орет: «Стой!»

Времени нет. Автобус слишком близко. Я отвожу взгляд от огромных колес и пытаюсь откатиться в сторону. Отшвыриваю сумочку, и она приземляется в нескольких футах, и мне кажется, что это хорошо, что я барьер, благодаря которому телефон и ежедневник не пострадают. И зеркальце от Вивьен Вествуд в розовом мешочке уцелеет. Но нельзя же просто валяться здесь кулем. Шевелись! Бетон царапает лицо. Что-то пихает меня вперед. Огромные колеса вот-вот раздавят мне ноги.

И вдруг колеса замирают. Пытаюсь пошевелиться и с удивлением обнаруживаю, что мне это удается. Я выползаю на свободу и сажусь, готовясь увидеть кровь и кости, торчащие из разорванной плоти. Чувствую я себя нормально, но мозг выкидывает разные штуки. Людям часто кажется, что все в порядке, а потом они падают замертво. Ник вечно достает меня мрачными историями из больницы.

Платье разодрано, все в грязи. Колени и руки стерты, сочатся кровью и горят от боли. Какой-то человек надрывается в злом крике. Почему-то он одет в бежевую пижаму с забавным значком, и только через несколько секунд я понимаю, что это водитель автобуса, едва меня не убивший. Вокруг уже целая толпа, люди орут на водителя, требуя оставить меня в покое. Я смотрю, слушаю, чувствуя себя сторонним наблюдателем, хотя это уже второй скандал за сегодня с моим участием. Похоже, это входит в обычай. Я неуверенно улыбаюсь двум дамам, особо рьяно вступившимся за меня. Они придвигаются ближе.

– Я в порядке, правда, – бормочу я. – Со мной все хорошо.

– Но не стоит сидеть посреди дороги, милая, – говорит одна из дам.

Но я не хочу двигаться. Да-да, конечно, сидеть здесь вечно я не могу – и команда из «Консорцио» приезжает, и ужин пора готовить, и детей забирать, – однако ноги словно приросли к бетону.

Начинаю хихикать. Я ведь могла бы быть уже мертва, но – жива.

– Меня чуть не задавили, – смеюсь я. – Так почему бы мне не посидеть тут пару секунд?

– Нужно доставить ее в больницу, – предлагает мужчина, колотивший по автобусу.

На заднем плане знакомый голос говорит:

– Ее муж работает в центральной больнице Калвер-Вэлли.

Я снова смеюсь. Вот умора. Как будто у меня есть время прохлаждаться в больнице.

– Как тебя зовут, милая? – спрашивает женщина, держащая меня под правую руку.

Не хочу называть свое имя, но и не ответить – невежливо. Надо придумать себе имя. Точно! Например, Джеральдин Бретерик. Я уже разок пустила его в ход, когда таксист проявил к моей особе чрезмерный интерес, а мне понравилось ощущение риска, заигрывания с судьбой.

Но представиться я не успеваю, снова раздается знакомый голос:

– Салли. Ее зовут Салли Торнинг.

Странно, но только увидев лицо Пэм, я вспоминаю, что перед падением меня что-то толкнуло в бок. У Пэм не лицо, а бульдожья морда – все в складках, а посередке маленький носик. Так что же меня толкнуло? Чья-то рука?

– Господи, Салли. – Пэм опускается на колени рядом со мной, наклоняется. Кожа в ложбинке груди у нее вся в морщинках, темная и плотная, а ведь Пэм нет и сорока. – Господи, ты в порядке! Слава богу! – Она оборачивается к публике: – Я отвезу ее в больницу. Я ее знаю.

Слышу, как кто-то говорит: «Это ее подруга», и у меня в голове что-то взрывается. Я отшатываюсь от Пэм:

– Лицемерка! Ты мне вовсе не подруга! Ты злобная ведьма! Это ты толкнула меня под автобус?

И пусть для меня сегодня скандалы не в диковинку, зеваки-то этого не знают, и я вижу, как меняется выражение их лиц. До публики доходит, что я замешана в чем-то постыдном – приличные люди не падают просто так под автобусы.

Подбираю сумочку и хромаю к парковке, Пэм ошеломленно смотрит мне вслед.

Часом позже, погрузив в машину детей, я наконец въезжаю на Монк-Барн-авеню, все еще во власти ощущения «повезло-что-выжила». Это чувство сиянием обволакивает меня, не давая боли разлиться по телу. Нечто похожее я испытала, когда родилась Зои, – накачанная обезболивающим, я никак не могла поверить в случившееся.

Я так рада видеть наш дом – впервые с тех пор, как мы в него переехали. Если мне предложат умереть или прожить в этом мирном доме всю жизнь, я точно выберу последнее. Надо бы поделиться этой мыслью с Ником, когда он опять заявит, что я слишком мрачная. Дом мне все еще кажется новым, хотя мы живем здесь уже полгода. Нам принадлежит лишь часть этого просторного, элегантного особняка, некогда имевшего даже художественную ценность. До того, как банда архитекторов-вандалов перепланировала его, разделив на три части. Мы с Ником купили треть. Прежде мы обитали в старинном, насчитывающем под три сотни лет коттедже в Силсфорде, с тремя спальнями и чудесным зимним садом, который любили Зои и Джейк. И мы с Ником.

Я паркуюсь у бордюра, как можно ближе к нашему новому жилищу, чтобы было не так мучительно волочить к двери детей, их сумки, игрушки, одеяла и пустые бутылки. Монк-Барн-авеню – два аккуратных ряда четырехэтажных викторианских домов с узенькой полоской проезжей части меж ними. Узкой улицу делают машины, припаркованные вплотную друг к дружке по обе стороны. Гаражей тут нет, так что все паркуются на улице, – еще одна причина для моей неприязни к этому месту. В Силсфорде у нас был гараж на две машины с красивыми голубыми воротами.

Приказываю себе не быть сентиментальной идиоткой – господи, гаражные ворота! – и выключаю двигатель. И тут же оглушает мысль: Пэм Сениор пыталась меня убить. Нет. Невозможно. В этом нет никакого смысла. В этом так же мало смысла, как и в том, что она прокричала мне на улице.

Зои и Джейк спят. Рот у Джейка приоткрыт, он сопит, щечки розовые, оранжевая майка в пятнах – остатки дневной трапезы. У Зои головка склонена набок, ладошки на коленях, светлые кудряшки растрепаны. Каждое утро я провожаю ее в детский сад с аккуратным хвостиком, а возвращается она неизменно взлохмаченная, пушистые волосы золотистым облаком окружают лицо.

Мои дети обескураживающе красивы, в отличие от нас с Ником. Я переживаю из-за их совершенства, ведь в Спиллинге тьма завистливых родителей, способных запросто похитить моих деток. Но Ник уверяет меня, что даже самые уродливые маленькие грязнули, с ног до головы измазанные соплями, для своих родителей столь же прекрасны, как Зои и Джейк для нас. Но верится мне в это с трудом.

Смотрю на часы: семь пятнадцать. В голове пусто, никак не могу решить, что делать. Если разбудить детей, то после сна в машине они либо до десяти часов не успокоятся, либо, наоборот, будут вялыми и плаксивыми, так что придется поскорее их уложить, не накормив. А в половине шестого они подскочат с воплями «ЯЙКИ!!!», что на их языке означает яичницу.

Достаю из сумки сотовый и звоню на наш домашний номер. Ник берет трубку, но отвечать не спешит. Голова у него явно занята чем-то другим.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Ты какой-то растерянный.

– Я просто…

Ну да, так и есть. Витает неизвестно где. На заднем плане слышно телевизор. Я жду, пока он спросит, почему я опоздала, где я нахожусь и где дети, но Ник усмехается в трубку и говорит:

– Что за чушь! Да кто в это поверит!

Многолетний опыт подсказывает, что обращается он к новостям по Четвертому каналу, а не ко мне. Интересно, Джона Сноу [1]он тоже иногда раздражает?

– Я снаружи, в машине, – сообщаю я. – Дети спят, выключи ящик и помоги мне.

На месте Ника я бы разъярилась, попробуй кто-нибудь так мной командовать, но он пребывает в отменном настроении, а потому не обижается и через минуту возникает в дверях. Темные вьющиеся волосы примяты с одной стороны, – значит, валялся на диване с того момента, как вернулся с работы. В телефоне все бубнит голос Джона Сноу.

Опускаю стекло и говорю:

– Ты забыл положить трубку.

– Господи, что у тебя с лицом? И с платьем? Салли, да ты вся в крови!

Вот с этого момента я начну врать. Если скажу правду, Ник поймет, что я обеспокоена. И тоже забеспокоится. И притвориться, будто ничего не случилось, не получится.

– Расслабься, ничего страшного. Ну упала, меня немного задавили, ерунда. Пара царапин и синяков.

– Немного задавили? Ты имеешь в виду, затоптали? Выглядишь ужасно. Ты уверена, что в порядке?

Я киваю, радуясь про себя. Ник такой доверчивый.

– Ладно. – Он смотрит на заднее сиденье и хмурит брови. – Дети. Что будем делать?

– Если оставим их спать, просидим в машине до девяти вечера, а потом они будут скакать до полуночи.

– А если разбудим, они устроят нам кошмар прямо сейчас.