Читаем Дома русских (ЛП) онлайн бесплатно

— Угостить вас выпивкой, сэр? — вежливо спросил Дайсон у старика. — Лицо у вас — будто призрака увидели.

Старик в самом деле был очень бледен и придерживался за барную стойку, но фраза Дайсона заставила его слегка улыбнуться.

— Разве что в мыслях, — ответил он. — Спасибо. Глоток виски, если можно.

— По мне так чудо, что вы вообще здесь, не говоря уже, что живой и здоровый, — сказал бармен, который через окно на задний двор видел всё своими глазами. — Многим нашим клиентам не так повезло. Это теперь самая опасная дорога в Уэст-Кантри. Говорили даже о том, чтобы закрыть заведение, пока его не закрыл за нас какой-нибудь грузовик.

— Судя по тем местам, что мы видели, — сказал Рорт, — здесь всю деревню пора перестраивать.

Это было не слишком тактичное замечание, но Рорт, конечно, не видел в нём ничего оскорбительного. Он всегда предполагал, что люди в большинстве своём, будь они до конца честны, непременно разделили бы с ним его принципы.

Прежде чем взять купленный Дайсоном виски, старик поступил весьма неожиданно: он как будто перекрестился, но по-особенному, задом наперёд — я никогда такого не видел. А потом залпом опрокинул стакан.

Я сам не католик и мало что смыслю в обрядах, поэтому мог бы решить, что мне это померещилось. Однако Гэмбл, который в отношении слов и поступков был самым зорким из нас, тут же спросил у старика:

— Вы так изгоняете призрака из ваших мыслей?

— Призраков, — ответил тот тихо, но дружелюбно. — Призраков во множественном числе. Только у меня нет желания их изгонять, даже если бы экзорцизм был возможен или уместен. Хотя не верно ни то и ни другое.

— Расскажите нам об экзорцизме, — попросил Дайсон.

— Изгонять духов можно только с позволения архиепископа, и только из тех, кто сам верит в свою одержимость. Это не мой случай. Никакой дьявольщины в моём спасении не было, уверяю вас.

— Но было что-то сверхъестественное? — отозвался Гэмбл: адвокат и, пожалуй, чересчур въедливый любитель перекрёстных допросов.

— Да, — всё так же тихо и просто ответил старик. — Во всяком случае, так считаю я. И вот что имело к этому отношение.

Он извлёк из левого жилетного кармана какую-то вещицу: то ли монету, то ли медаль. На его ладони, при слабом свете бара, она казалась скорее тусклой, чем яркой, и была, пожалуй, чуть мельче пенни.

Первым нашёлся бармен:

— Вы позволите?

— Конечно, — сказал старик, протягивая руку. — Правда, она ничего не стоит.

— Просто талисман? — спросил бармен.

— Скорее, памятный подарок. Зримый символ незримой благодати.

— У моей матери есть похожая. Досталась ей в день их с отцом свадьбы от моей бабушки, а та получила её от цыган. Эта надпись, надо думать, на цыганском?

— Нет, — сказал старик. — Она русская.

— Выпейте ещё, — предложил Гэмбл, — и расскажите нам о России.

— Расскажите всю историю, — поддержал его Дайсон.

Вообще говоря, та наша компания собралась на рыболовных курсах. Студенты, изучавшие агрономию и ихтиологию, будущие экономисты и социологи, пара спортсменов и кандидатов в затрапезные журналисты, все — мужчины, все — молодые; не считая одного старика, из тех пенсионеров, которых часто можно встретить на подобных сборищах и которых остальные, боюсь, часто воспринимают как в известной степени досадную помеху. Мы все столовались у местных крестьян и каждый вечер после солидного полдника собирались в той видавшей виды пивной: по соседству с ней имелось более броское заведение, но в нём торговали втридорога. Шёл наш третий вечер. До того старик, кажется, вовсе не проронил ни слова. Из-за его возраста мы чувствовали себя немного скованно, но появлялся он поздно, а уходил, не задерживаясь; да и нас обычно так распирало от болтовни о рыбалке и карьере, что его присутствие не слишком мешало. Сам я склонялся к мысли, что ему искренне нравится слушать наши разговоры, не участвуя в них. Курсовые наставники не водили с нами дружбы. Во всяком случае, большинство из них по вечерам собирались у броского конкурента.

Одной из причин едва не случившейся со стариком беды был слабеющий свет. В продолжение его рассказа ещё сильней сгустилась тьма, и ночной бриз прокрался под дверь по каменным плитам. Изредка заходил одинокий крестьянин, тихо заказывал выпивку и садился послушать историю вместе с нами. Можно было заподозрить, что завсегдатаи пивной стали избегать её из-за нашего ежевечернего присутствия.

— Не о России, — сказал старик. — Я никогда там не был, хотя и знал русских… в каком-то смысле. Я познакомился с ними в Финляндии. — Он разглядывал возвращённый ему сувенир.

— Я так думаю, русские в Финляндии не слишком популярны? — спросил Гэмбл.

Рорт — видимо, в порыве диалектического противоречия — хотел вставить слово, но старик, не обратив внимания на Гэмбла, начал свою историю.

— До того, как выйти на пенсию, я работал агентом по оценке и продаже недвижимости. В те времена, о которых пойдёт речь, я служил простым клерком в компании под названием «Пурвис энд Ко». Меня прочили в предприниматели, и мистер Пурвис, хорошо знавший моего отца, всячески поддерживал эту идею. Своих сыновей у него не было, и ради меня он не жалел сил — и тогда, и ещё долгое время после. Мистеру Пурвису я обязан очень многим. В 1933 году, после его безвременной кончины, я унаследовал б'oльшую часть его предприятия. К тому времени мне, конечно, уже хватало и опыта, и знаний, чтобы справиться с любыми трудностями. Десятью годами раньше я не знал ничего.

В 1923 году у «Пурвис энд Ко» был клиент, проявлявший интерес к одной финской лесной плантации. Он с размахом вёл торговлю, держал обширные конторы в Ист-Энде, но хотел, чтобы его сын поднабрался опыта в делах, для чего собирался арендовать дом в Финляндии и на полгода переехать туда с женой и наследником. Его супруга, надо сказать, сама была родом из финнов. Звали его Данцигер, так что, возможно, балтийские предки имелись и у него. Старших Данцигеров мне увидеть не довелось, поскольку обычно не они приезжали к мистеру Пурвису, а он сам отправлялся к ним; зато я несколько раз встречался с их сыном. Уже позднее мне пришло в голову, что в нём воплотилась вся дикость и суровость, какую я знал за финнами, но не было ни следа от их выдержки и усердия. В годы Зимней войны он скорее отличился бы в ополчении, чем в торговле. Но Зимняя война, конечно, случилась намного позже того времени, о котором я говорю, и юный Данцигер, по правде сказать, до неё не дожил.

Ближайшим к той лесной плантации городом было местечко под названием Унилинна. Мистеру Пурвису поручили отправиться туда, присмотреть подходящий дом и, если такой найдётся, постараться приобрести его. Он предложил мне поехать вместе с ним, но тут же предупредил, что клерку с моим стажем фирма не сможет возместить расходы. Я до того обрадовался, что упросил отца оплатить поездку. По правде говоря, именно это, по-моему, и было главной причиной, по которой мистер Пурвис остановил на мне свой выбор. Он понимал: то, что по силам моему отцу, может оказаться не по карману отцам других клерков. Мистер Пурвис лучше всех знал, что такая дальновидная бережливость зачастую и решает успешный исход дела. В Финляндии ему нужен был сговорчивый помощник: вести заметки и держать мерную ленту. Позднее, наверное, всё было бы иначе. Я сильно вырос в глазах мистера Пурвиса, и он, конечно, взял бы меня с собой без всяких условий.

Прежде я ни разу не был за границей. Для вас, наверное, это странно звучит — в наши дни студенты ведь только и делают, что путешествуют за счёт грантов, — но тогда, не забывайте, не так много времени прошло от окончания первой мировой, и путешествовать стало значительно сложнее, чем до её начала, когда для этого не нужен был даже паспорт. От такого поворота люди вроде моего отца махнули на путешествия рукой. К тому же они, должно быть, боялись увидеть, как сильно всё изменилось.

Мы сели на двухтрубный пароход шведского Ллойда, плывший из Тилбери в Гётеборг. Мистер Пурвис в одиночку занимал каюту первого класса, а я делил свою с молодым шведским миссионером, как он сам себя называл. Он громко молился две ночи напролёт, носил тёмно-серые фуфайки с кальсонами и пытался обратить меня в свою веру, хватая за плечи и важно, с расстановкой, рассказывая об аде и раскаянии. Каждый раз, возвращаясь в каюту, я находил под подушкой или в ботинках английские религиозные брошюры.

В Гётеборге мистер Пурвис отвёл меня в Лизеберг, прекрасный парк развлечений, который помог мне по-новому взглянуть на шведскую жизнь. Как ни странно, мистер Пурвис любил бывать в подобных местах и мог часами сидеть там, глазея на хорошеньких шведок и делясь со мной замечаниями на их счёт — будто обсуждая скаковых лошадей. Всё это в точности повторилось в Стокгольме. Мы отправились в парк Грёна-Лунд. По сравнению с Лизебергом, условия там были далеко не такими изысканными, но мистер Пурвис ничуть против этого не возражал.

Ему, пожалуй, было только приятней. Я с улыбкой наблюдал за тем, каким образцовым англичанином он держался за границей. Сам я предпочёл бы прогуляться в одиночестве, но мистеру Пурвису, казалось, до того нравилась моя компания, что это было бы явной ошибкой.

После ночи в Гётеборге, и ещё одной в Стокгольме, мы отправились на финском пароходе через Балтику, из Норртелье в Турку. Наш путь лежал через Аланды — сотни островов, по большей части необитаемых; в 1918 году финны отбили их у большевиков, прошагав многие мили по зимнему льду. От пристани в Турку мы на поезде добрались до Хельсинки, где провели нашу пятую ночь. Прибыли мы запоздно, а уехать должны были рано утром, так что Хельсинки я почти и не видел; и всё-таки поразительно, как много, при желании, можно успеть даже за пару часов. Мне никогда не забыть очертания Собора на фоне звёздного неба, или вид с Кауппатори на укреплённый остров по ту сторону пролива. В них была какая-то тайна, которую я никогда и нигде больше не встречал. Стоял июль или август — время, когда в Финляндии по-настоящему не темнеет, — и от этого зрелище казалось ещё прекрасней, хоть я и не горел желанием увидеть белую ночь. Мне кажется, нескончаемый день был бы гораздо хуже нескончаемой тьмы. Стоять в полночь на площади, вглядываясь в море, было совсем не в характере мистера Пурвиса, но он всё-таки отнёсся к этому благосклонно, понимая, что я впервые оказался за границей. Помню, он угостил меня финским ликёром под названием «месимарья».

На следующее утро мы отправились в Унилинну и уже к обеду были на месте. Мы провели там четыре ночи. Городок этот совсем не большой, и поскольку за осмотром домов мы обошли его от края до края, я вполне в нём освоился. Там было очень красиво. Как и многие финские города, этот расположен на берегу узкой протоки между двух озёр и занимает, кроме прочего, несколько озёрных островков, соединённых мостами, так что временами трудно вспомнить, где ты находишься: на большой земле или на острове. В Финляндии большая земля и острова часто неотличимы друг от друга. Озёр там, должно быть, десятки тысяч, и многие сообщаются между собой, как и те два по соседству с Унилинной; а кроме них есть ещё реки и даже каналы. Морское побережье точно так же распадается на острова. Эта повсеместная растворённость жизни в водной стихии была моим главным впечатлением от Финляндии. Между тех озёр тянулись поросшие хвойным лесом гребни каменистых холмов высотой в пару сотен футов, редко где выше. Может, здесь они кажутся уродливыми, но там смотрелись вполне уместно. Я решил, что весь лес в окрестностях Унилинны принадлежит той самой фирме, интересовавшей мистера Данцигера. Каждую осень его плотами сплавляли к морю на экспорт.

Унилинна была излюбленным местом отдыха отпускников. Её набережную, как бывает на морских курортах, украшали флаги; вдоль берега стояли в ряд пароходы, совершавшие рейсы по озеру — дорога до самых дальних его уголков занимала весь день. Пароходы работали только на дровах, и чудесный запах от них разносился иногда по всему городу. На одном конце набережной стояли развалины огромного замка. Это была единственная настоящая достопримечательность, которую я успел посетить. Его наружная часть производила великолепное впечатление, но, как выяснилось, лишь она одна и представляла интерес — во всяком случае, для меня. Пространство внутри замка занимали открытые театральные сцены, а от них мало пользы, когда знаешь по-фински всего несколько слов. Конечно, я кое-как подучил язык, но длинные пьесы в стихах — это совсем другое дело. Не привлекали они и мистера Пурвиса. Ему больше нравилось сидеть на террасе кафе, разглядывая проходящих мимо девушек. В красоте они ничуть не уступали шведкам, разве что одевались не так элегантно. Смотреть на них — вот и всё, на что меня хватало.

Ещё там были цыгане, настоящие оперные цыгане со смуглыми лицами, сверкающими глазами и цветастыми одеждами. Встретить их можно было по всему городу, особенно на рынке, который каждое утро вытягивался, насколько хватал взгляд, вдоль всего портового района, но к полудню исчезал без следа. Цыгане, случалось, пытались подойти и заговорить с вами, но быстро отступали, чуть ли не растворялись в воздухе, уяснив, что вы не знаете их язык; ни один из их языков — поскольку многие из них, как мне дали понять, были русскими цыганами, сбежавшими в 1917 году от большевиков. Если это правда, то моё знакомство с русскими началось именно с них. Разумеется, при том условии, что цыган можно назвать русскими. Может, и нельзя. Но ведь с русскими вечно одна и та же история: стоит копнуть глубже, как выясняется, что это кто-то другой: украинцы, грузины, азиаты, а с 1939 года — литовцы, латвийцы и эстонцы, из тех, кому удалось выжить. Из Хельсинки через море можно высмотреть эстонский берег, но с 1939 года простых путешественников туда не пускают.

— Ещё как пускают, — пробормотал Рорт.

Старик вновь не обратил на него внимания.