Читаем Дом под сиренями онлайн бесплатно

Американскую писательницу Луизу Мэй Олкотт (Louisa May Alcott) российские читатели знают в основном как автора романа «Маленькие женщины», впервые изданного в 1868 году.

Луиза родилась в 1832 году в небогатой семье писателя Амоса Бронсона Олкотта. Она рано начала работать, была гувернанткой, учительницей, швеей. С детства увлекалась литературой, сочиняла небольшие рассказы и сказки, писала пьесы для домашнего театра. В 22 года девушка написала свою первую книгу «Басни о цветах».

Во время Гражданской войны в США Луиза служила медсестрой в военном госпитале в Джорджтауне. В 1863 году в переработанном виде были изданы ее письма родным, которые она посылала из госпиталя, и эта книга принесла ей первую, хотя и не очень широкую известность.

В 1868 году была издана самая известная и популярная книга Олкотт — «Маленькие женщины», повествующая о взрослении четырех дочерей семьи Марч: Мэг, Джо, Бет и Эми. Характер Мэг списан со старшей сестры писательницы — Анны, саму себя она вывела в образе Джо, а прототипами Бет и Эми стали ее младшие сестры Элизабет и Мэй соответственно.

Успех книги побудил писательницу сочинить несколько связанных с этим произведением романов. Так, в 1869 году вышло продолжение под названием «Маленькие женщины замужем», которое повествует о юности сестер Марч и их замужестве. В 1871 году была издана книга «Маленькие мужчины», также полуавтобиографическая, — о племянниках писательницы; наконец, в 1886 году вышла книга «Ребята Джо». Кроме того, многие из последующих рассказов и повестей Олкотт перекликались с «Маленькими женщинами».

В отличие от Джо Марч, своего литературного воплощения, Луиза Мэй Олкотт никогда не была замужем. В 1879 году, после смерти своей сестры Мэй, писательница взяла на воспитание двухлетнюю племянницу Луизу Мэй Нерикер (девочка была названа так в честь тети и даже получила такое же семейное прозвище — Лулу).

Позднее Луиза стала активным борцом за права женщин и была первой женщиной, зарегистрировавшейся для участия в выборах в Конкорде, Массачусетс.

Несмотря на ухудшавшееся здоровье, Олкотт продолжала писать до самой своей смерти (умерла в 1888 году), оставив своим читателям около 30 произведений.

Повесть «Дом под сиренями», которую мы представляем нашим читателям, была впервые опубликована в 1878 году.

Эта история началась, когда сестрички Бэб и Бетти Мосс решили устроить вечеринку по случаю дня рождения одной из своих кукол. Таинственное исчезновение именинного пирога послужило причиной их знакомства с юным Беном Брауном, который из-за бесконечных побоев и тяжелой работы сбежал из цирка вместе с дрессированным псом Санчо.

Окруженный искренней заботой семьи Мосс, мальчик решает остаться в маленьком городке и устраивается работником к добрейшей мисс Селии и ее брату Торнтону. Новые друзья коренным образом изменяют жизнь Бена…

Аллея вязов сильно разрослась, огромные ворота никогда не отпирались, и старый дом уже несколько лет стоял заколоченным.

Однако оттуда слышались голоса, и ветки сирени, свешиваясь через высокую ограду, кивали кистями, как будто шептали: «Мы могли бы поведать очень важные тайны, если бы захотели». Растение под названием «медвежье ухо», росшее за воротами, изо всех сил старалось дотянуться до замочной скважины, чтобы заглянуть в нее и увидеть, что творится внутри. Если бы в один прекрасный июньский день ему вдруг удалось подняться вверх, подобно стеблю волшебной фасоли, перегнуться через ограду и бросить взгляд внутрь, оно бы увидело весьма забавную, но приятную взору картину — здесь явно собирались устроить вечеринку.

От ворот к веранде вела широкая аллея, мощеная гладкими плитами из темного камня и окаймленная высокими кустами, ветки которых смыкались вверху, образуя зеленый свод. Меж их стволов росли всевозможные виды диких цветов и вьющихся растений, покрывая стены этой летней гостиной причудливыми гобеленами. В центре аллеи располагался стол, сооруженный из доски, положенной на две деревянные колоды и покрытой маленькой изношенной одноцветной шалью, на котором был весьма изысканно расставлен миниатюрный чайный сервиз. Вообще-то, чайник где-то потерял носик, молочник — ручку, сахарница — крышку, а чашки и блюдца были все в щербинках и трещинах, но благовоспитанные особы не станут обращать внимания на такие мелочи, а на эту вечеринку были приглашены лишь самые благовоспитанные особы.

По обеим сторонам террасы стояли скамейки, и здесь любой пытливый глаз, заглянув в вышеупомянутую замочную скважину, мог обнаружить удивительную картину. На левой скамейке лежало семь кукол, на правой — шесть. Столь разнообразны были выражения их лиц благодаря трещинам, грязи, возрасту и другим превратностям судьбы, что можно было принять помещение за кукольную больницу, а кукол — за больных, ожидающих утреннего чая.

Однако это явилось бы досадной ошибкой. Если бы ветер приподнял плед, которым они были покрыты, стало бы видно, что все куклы одеты в свои лучшие наряды и просто отдыхают перед началом праздника.

Приглядевшись, можно было заметить еще одну любопытную деталь, озадачившую бы любого, не знакомого близко с нравами и обычаями кукол. На ржавом дверном кольце, подвешенная за шею, болталась четырнадцатая кукла с фарфоровой головой и тряпичным туловищем. Над ней, покачивая кистями цветов, склонились ветка белой и ветка пурпурной сирени. Белое миткалевое[1] платье, богато украшенное красными фланелевыми фестонами[2], облегало ее тонкую фигурку, блестящие локоны покрывал венок из мелких цветов, а ножки украшала пара изящных синих башмачков.

При виде такого зрелища любое юное сердце вполне могло наполниться чувством горестного удивления. Почему, о, почему эта прелестная кукла болтается здесь, выставленная на обозрение тринадцати ее сородичей? Может, это преступница, вид казни которой бросил их навзничь в немом ужасе? А может, это идол, которому они поклоняются в столь раболепных позах? Ни то и ни другое, друзья мои. Это была белокурая Белинда, помещенная, или, скорее, повешенная на двери выше всех на самом почетном месте, поскольку наступил ее седьмой день рождения, и праздник в честь такого великого события должен был вот-вот начаться.

Все присутствующие явно ждали приглашения к праздничному столу. Но столь безупречным было воспитание этих кукол, что ни один глаз из всех двадцати семи (Голландец Ганс успел потерять одну из двух черных бусин, пришитых на его шерстяную физиономию) даже на мгновение не повернулся к столу и ни разу не моргнул. Все они лежали чинно и благопристойно, с немым восхищением созерцая Белинду.

Она, не в силах сдержать радости и гордости, переполнявших ее набитое опилками сердечко, которое чуть не трещало по швам, временами даже подпрыгивала. Причем порывы ветра развевали ее желтые юбки и заставляли синие башмачки выплясывать на двери невероятную джигу. Она довольно улыбалась, по-видимому, не испытывая никаких неприятных ощущений, и казалось, что обвивавшая шею красная тесемка не слишком ее обременяет. А раз она сама не возражала против медленного удушения, кто еще имел право жаловаться?

Итак, царила приятная тишина, не нарушаемая даже посапыванием Дины, верхушка тюрбана которой едва виднелась над столом, и плачем малютки Джейн, чьи голые ножки торчали из-под пледа, что наверняка заставило бы расплакаться не столь воспитанного ребенка.

Голоса слышались все ближе, и, наконец, под сводчатой аркой, ведшей к боковой тропинке, появились две девочки. Одна из них держала в руках маленький кувшинчик, а другая гордо несла корзинку, покрытую салфеткой. Они выглядели как близнецы, но таковыми не являлись.

Бэб была на год старше Бетти, хотя выше лишь на дюйм. Обе были в платьицах из коричневого набивного ситца, скорее подходящих на каждый день, розовых выходных передничках, серых чулках и грубых башмаках. У обеих были круглые румяные загорелые мордашки, носики-кнопки в мелких веснушках, веселые голубые глаза и косички, заброшенные за спину.

— Они такие красивые, правда? — проговорила Бэб, глядя с материнской гордостью на левый ряд кукол, которые по такому случаю могли затянуть известную песенку «Нас семеро».

— Очень красивые, а моя Белинда лучше всех. Уж точно, она самый красивый ребенок в мире!

И Бетти поставила корзинку, чтобы подбежать и заключить в объятия свою подвешенную любимицу, которая даже подпрыгнула в радостном нетерпении.

— Праздничный пирог может остывать, а мы пока рассадим детей. Он так вкусно пахнет! — проговорила Бэб, поднимая салфетку, вешая ее на ручку корзинки и не сводя любовного взгляда с маленькой круглой коврижки, лежащей внутри.

— Оставь мне тоже запаха! — и Бетти вприпрыжку подбежала к сестре, чтобы получить свою справедливую долю пряного аромата.

Курносые носы с наслаждением втягивали воздух, сияющие глаза с восторгом созерцали роскошный пирог, такой золотистый и блестящий, с немного подгулявшей буквой «Б» на корочке, завалившейся на одну сторону вместо того, чтобы пристойно устроиться посередине.

— Ма разрешила мне положить эту букву в самую последнюю минуту, и она так сильно прилипла, что я не могла ее отодрать. Мы можем дать Белинде вот этот кусок, он ничуть не хуже, — высказалась Бетти, беря на себя руководящую роль, поскольку именно ее кукла была королевой праздника.

— Давай посадим их вокруг, чтобы они тоже все видели, — предложила Бэб и вприпрыжку отправилась рассаживать свое юное семейство.

Бетти кивнула, и несколько минут обе были заняты размещением кукол за столом. Поскольку некоторые из милых сердцу малюток были такими старыми и ветхими, что не имели возможности сидеть нормально, а остальные так закоченели, что не могли выпрямиться, приходилось как-то прилаживать сиденья к особенностям их спин. Выполнив эту нелегкую задачу, любящие мамаши отступили назад, чтобы насладиться зрелищем, которое, уверяю вас, было весьма впечатляющим.

Во главе стола с большим достоинством восседала Белинда, жеманно держа в руке розовый батистовый носовой платочек. Рядом расположился ее кузен Джозеф, облаченный в новый элегантный костюм из зеленого и пурпурного льна; выражение лица этого джентльмена несколько затеняла соломенная шляпа, которая была ему велика. По обе стороны от них сидели гости всевозможных размеров и обликов, производя весьма забавное и пестрое впечатление, поскольку все были одеты с благородным пренебрежением к моде.

— Им захочется посмотреть, как мы готовим чай. Ты не забыла сдобные булочки? — тревожно осведомилась Бетти.

— Нет, они у меня в кармане, — и Бэб достала из этого импровизированного хранилища две довольно черствые крошащиеся булочки, сбереженные от праздничного полдника. Они были тут же разрезаны и расположились на тарелках, образуя изящное кольцо вокруг пирога.

— Ма не смогла дать нам много молока, так что придется разбавить его водой. Кстати, крепкий чай не самая полезная вещь для детей — так она говорит.

И Бэб удовлетворенно обозрела кувшин со снятым молоком, приготовленный для утоления жажды честной компании.

— Пока заваривается чай и охлаждается пирог, давай посидим и отдохнем, я так устала! — вздохнула Бетти, плюхаясь на ступеньку крыльца и вытягивая короткие толстые ножки, которые весь день находились в движении — ведь в субботу серьезных дел не меньше, чем веселья, и грядущему необычному развлечению предшествовала немалая работа. Бэб опустилась рядом с ней, лениво глядя на аллею, ведущую к воротам, над которой в лучах полуденного солнца сияла легкая прозрачная нить паутины.

— Ма говорит, что завтра или послезавтра собирается осмотреть дом. Гроза прошла, сейчас тепло и сухо, так что мы сможем пойти вместе с ней. Помнишь, она не взяла нас туда осенью, потому что мы кашляли, а там было так сыро. Но теперь мы сможем увидеть все эти красивые вещи, правда, здорово? — проговорила Бэб после паузы.

— Еще бы! Ма говорит, что в одной комнате полно книг, и я смогу их посмотреть, пока она обходит дом. Может, даже хватит времени прочесть какую-нибудь историю, я потом тебе расскажу, — пообещала Бетти, обожавшая новые книжки, которые так редко ей попадались.

— А мне хочется взглянуть на старую прялку на чердаке, и на большие картины, и на необычную одежду в синем сундуке. Я просто с ума схожу, как подумаю, что все они спрятаны там, когда мы могли бы получить от них такое удовольствие! Так бы и сломала эту старую дверь! — и Бэб, обернувшись, ударила ненавистную преграду башмаком. — И не надо смеяться, ты ведь сама знаешь, что хочешь этого не меньше меня, — добавила она, немного смущенная своей несдержанностью.

— Я вовсе не смеялась!

— Смеялась! Думаешь, я не видела?

— Но я-то знаю, что не смеялась.

— Да точно, смеялась! Почему ты все время врешь?

— Если еще раз такое скажешь, я заберу Белинду и отправлюсь домой. Интересно, что ты тогда будешь делать?

— Съем весь пирог.

— Только попробуй! Он мой, так сказала Ма. А тебя я взяла только за компанию, так что лучше веди себя прилично, а то вообще никакого праздника не будет, понятно?

Эта ужасная угроза мгновенно отрезвила Бэб, и она поспешно свернула на более безопасную тему.

— Ну, хорошо, давай не будем ссориться перед нашими детьми. Знаешь, Ма говорит, что позволит нам играть в фургоне, когда в следующий раз пойдет дождь. И даже хранить у себя ключ, если захотим.

— О, здорово! Это потому, что мы рассказали ей, что нашли маленькое окошко под вьющейся жимолостью и даже не попытались залезть внутрь, хотя вполне могли бы, — проговорила Бетти, тут же успокоившись, поскольку за десять лет жизни бок о бок она привыкла к горячему нраву сестры.

— Я думаю, что в этом фургоне полно пыли, мышей и пауков, хотя мне наплевать. Ты и куклы будете пассажирами, а я — кучером на переднем сиденье.

— Вот всегда так! Может, мне больше нравится ехать верхом. Каждый раз ты меня заставляешь быть лошадью и держать во рту этот старый деревянный мундштук, а сама все время дергаешь меня за руки, — проворчала бедная Бетти, уставшая от постоянного исполнения роли ездового животного.

— Думаю, нам сейчас лучше пойти принести воды, — поспешно сказала Бэб, с редким благоразумием стремясь потушить разгорающееся недовольство сестры.

— Не так уж много мам могут без присмотра оставить своих детей наедине с таким замечательным пирогом, зная, что они не начнут в нем ковыряться, — гордо произнесла Бетти, и они пустились рысью к ручью, каждая с маленьким жестяным ведерком в руке.

Увы наивной вере двух простодушных мам! Они отсутствовали не более пяти минут, и когда вернулись, их изумленным глазам представилась картина, вызвавшая у них одновременный вопль ужаса. Четырнадцать кукол лежали физиономиями вниз, а пирог — драгоценный праздничный пирог! — исчез.

Несколько мгновений девочки стояли как вкопанные, в молчании созерцая жуткую картину. Затем Бэб в сердцах отшвырнула ведро с водой и, сжав кулаки, неистово завопила: