Читаем Дочь Лебедя онлайн бесплатно

В шестнадцать лет отец подарил мне римское кольцо. Оно было из бронзы — овальное и массивное, а по центру была сломанная печатка. Треть бледно-голубой поверхности выкрошилось, видимо, от тяжелого удара, но все равно можно было легко разобрать, что изображено на печатке: женщина, откинувшаяся на подушках, и лебедь между ее ног, бивший крылами.

Грубая уверенность, с которой этот образ был вырезан на обломке камня где-то два тысячелетия назад, впечатляла. Форма кольца была такой громоздкой, что оно не могло хорошо сидеть у меня на пальце, даже немного мешало свободно двигать рукой. Широкие овальные края раздвигали пальцы в стороны, словно некое жесткое колено, которое резко раздвигает ноги упрямицы. Оно давило на меня обещанием удовольствия, запретного плода.

Я носила кольцо постоянно. Иногда, забывшись и разозлившись на что-то, начинала размахивать руками и ударялась тяжелой бронзой кольца о крепкую стену или о дверь. Тогда я внимательно оглядывала его, чтобы убедиться, что оно цело. Потом я перестала бояться за него — настолько оно было прочным.

В тоскливые нудные дни в школе, когда небо было таким серым, а воздух пропитан плотным туманом, в котором нелегко передвигаться, я сидела в классе и кусала ногти до тех пор, пока палец не начинал кровоточить. Тогда я продолжала сидеть и сосать палец, — вкус крови пробуждал во мне другое воспоминание.

Мои подружки в школе носили золотые цепочки, новые и сверкающие, красили губы помадой. У них были брошки с сердечками. Они целовались с мальчишками и грустили по поводу отсутствия стрелки на новых чулках. Они мечтали о том, чтобы подольше задержаться в ночном клубе. Я же мечтала о великолепном мужчине. Мне казалось, что это будет переодетый Бог.

Над моей кроватью висело изображение бога Морфея.

— Хорошо, что это не Иисус Христос, — заметил мой отец. Мне никто не говорил, что Морфей — бог сна.

В детстве я обожала Иисуса. Я переняла это у Берты — она убирала дом моего отца и заботилась обо мне. У нее была голубая статуэтка Девы Марии. Когда менялась погода, она становилась пурпурного цвета. Над кроватью Берты висел распятый страдающий Христос на белом пластиковом кресте. Однажды на Пасху я, восьмилетняя девочка, провела весь день как в лихорадке, рисуя улыбающегося Христа в Вербное Воскресенье. Его силуэт был золотым, тень — ярко-синей, и я прикрепила рисунок к стене своей спальни двумя булавками. Я понимала, что булавки ненадежны, и именно божественная воля должна была удержать картинку на стене, а не эти булавки.

Даже ребенком я понимала, что следует предоставлять провидению больше возможности проявить себя.

Однажды, стоя у дверей в кабинет нашей директрисы, я вдруг задумалась, что же значат белые и черные плитки пола в коридоре. Я стояла на черной, а потом стала обеими ногами на белую плитку. «Тебе нужно стоять на белой», — заметила я сама себе.

Потом, подумав, снова вернулась на черную плитку.

«Именно это и следовало тебе сделать», — сказал мне внутренний голос. Я уже не могла не прислушиваться к нему. И все же я снова вернулась на белую плитку.

«Там? — думала я. — Здесь?» «Ты должна делать и то, и другое», — опять сказал внутренний голос.

Я перепрыгивала с белой плитки на черную до тех пор, пока не вышла секретарь, обнаружившая меня в слезах и увидевшая, что я как бы прилипла к черной плитке и, не в состоянии двигаться, рыдала и не знала, что делать…

Мой отец занимался антиквариатом и имел огромную картотеку скульптур древнего мира, всего того, что находилось в музеях. Он водил меня в магазины, где продавались репродукции произведений искусства. Я копалась в картотеке, ища раздел — «Боги. Древние изображения». Я нашла в ней Юпитера, Аполлона и Меркурия, Диану, Афину и многих других. Я не только читала их имена, рассматривала черно-белые фотографии этих богов, которые были вложены в толстые бумажные конверты. У Морфея на голове были крылышки. Я думала, что он самый красивый мужчина в мире. У него была полная нижняя губа, прямой нос, полуприкрытые глаза, растрепанные ветром вьющиеся волосы. В нем было больше достоинства, чем в Куросе (юноше-атлете), которого отец поместил в зале. Но Курос был слишком гладким, у него была тупая пухлая улыбка и подкрашенные глаза.

Отец посчитал, что увлечение Морфеем было хорошим признаком. Когда я попросила, чтобы он подарил мне вторую картину, дабы повесить ее над кроватью в доме тети Джулии в Лондоне, он не стал спорить. Я сняла Иисуса со стены и положила в ящик столика. Много лет спустя, на свой день рождения, я получила и кольцо.

Вскоре после этого я стала девушкой. Однажды я вернулась домой после верховой езды, и когда переодевала трусики, увидела кровь. Я поняла, что наконец-то и у меня начались месячные. В шестнадцать лет я оставалась единственной девочкой в классе, которая все еще не созрела, и ожидание было долгим и волнующим. Кровь без боли разочаровала меня. Я пыталась лечь в кровать с горячей грелкой на животе, но ничего не произошло. Я взяла огромный кусок ваты, завернутый в марлю (все это уже три года хранилось в специальной коробке), и прикрепила прокладку к специальному маленькому эластичному поясу. Теперь я прекрасно выглядела в зеркале — эдакой прекрасной раненой леди, готовой на любые жертвы, но, увы, период взросления все еще был очень далек от меня.

Я часто смотрела на кольцо, мне так хотелось, чтобы меня «взял» лебедь!

…Когда учитель латыни положил меня в постель, было интересно, а любит ли он меня? Он же проделывал со мной все, что хотел. Потом, к моему изумлению, он вложил в мое лоно два пальца и сказал: «Но у тебя отсутствует девственная плева?!»

Меня просто очаровало использование старинного выражения. Зато отсутствие физического подтверждения моей невинности напомнило мне тот странный день.

Мама умерла при моем рождении и еще раз, когда мне исполнилось двадцать. Но во второй раз она была не моей матерью, а моей теткой. Сестрой моего отца, Джулией, которая жила в Лондоне. Мой отец не очень любил женщин и не доверял им. Его сестра была такой же странной, как и он сам, и он очень нежно к ней относился. Берта заботилась обо мне в Париже, но когда она покинула нас, отец нанял вьетнамского слугу по имени Нгуен. Кто-то, наверное, намекнул, что мне нужна женщина, которая была бы рядом. И я начала ездить в Лондон.

В первый раз отец и Мишель поехали со мной.

— Ты помнишь свою тетю? — спросил Мишель. — Она очень милая и хорошенькая.

Я не была в этом уверена. Они отвезли меня к ней и остались на чай. Я в это время играла со странными деревянными игрушками из Швеции. Джулия расставила их на ковре для меня. Потом отец и Мишель уехали за город, и я осталась с ней одна.

— Пошли, посмотрим твою комнату, — предложила она. Мне тогда, вероятно, было пять или шесть лет. И меня совершенно это не интересовало.

— Ты будешь здесь жить по приезде в Лондон, — сказала Джулия.

— А зачем мне нужно приезжать в Лондон? — был мой ответ, я начала плакать и спрашивать, где мой папочка.

Джулия была очень красивой, как и мой отец. У нее были карие глаза и прямой изящный носик, темно-каштановые волосы разделены пробором. Довершали всю эту красоту прекрасные брови, выгибавшиеся дугой. Хотя отец был старше ее на два года, но мне кажется, что он немного побаивался Джулии. Каждый раз, когда он и Мишель отвозили меня в аэропорт, чтобы лететь в Лондон, мне казалось, что они отправляли меня в ссылку, которую я никак не заслужила.

— Вот увидишь, тебе будет с Джулией весело, — говорил отец. — Ты будешь делать то, что делают другие девочки.

Дома у нее все было серо и скучно. Шли разговоры по поводу наследства, каких-то домов и антиквариата из Тарквинии. Приходили на обед Алексис и Джорджи. Я ела сливки из вазы на кофейном столике.

— Она будет угощать тебя шоколадом, ты будешь надевать красивые платьица, и у тебя там хорошенькая розовая комната, — повторял отец каждый раз, провожая меня к тетке, но мне не хотелось, чтобы меня заставляли есть сладости и носить розовые оборочки.

Когда я возвращалась домой после поездки, то привозила подарки Джулии отцу, а также статьи, которые она вырезала для него из лондонской «Таймс».

— Разве она не знает, что я получаю «Таймс» здесь? — спрашивал отец, но все равно с улыбкой просматривал вырезанные ею статьи.

Мне Лондон не нравился. Я никогда не была уверена, что правильно понимала, что мне говорили. Из-за акцента слова почти утрачивали для меня значение. У друзей Джулии были дети, только их никогда не было в Лондоне. В городе нельзя даже прикоснуться к зданию, потому что большинство из них обнесены железными оградами, а сами дома построены из уродливых камней и кирпичей.

Джулии хотелось, чтобы я полюбила Лондон. Она водила меня в зоопарк, в театр, в Кью Гарденс, чтобы я полюбовалась растениями, возила на ярмарку цветов в Челси. С того времени, как я начала посещать Лондон, чтобы повидать тетку, я девять раз видела в театре «Двенадцатую ночь»! Она считала, что это самая подходящая пьеса для ребенка. Я стала ненавидеть Мальволио, и с ужасом ждала его в желтых подвязках, но мне нравилась Виола. Ей приходилось переодеваться в юношу, чтобы избежать разоблачения.

В первый раз, когда я видела «Двенадцатую ночь», у Виолы были темные волосы. В следующий раз она стала блондинкой.

— Это потому, что ее играют две разные актрисы, — объяснила мне Джулия.

— Вы хотите сказать, что две разные леди могут быть одной и той же персоной? — спросила я тетку.

В Париже меня никогда не водили в театр. Я никак не могла понять, что в пьесе могут играть одну роль разные актеры. Если перевести все в реальную жизнь, это значило, что однажды я могу проснуться утром и обнаружить, что кто-то иной является моим отцом. Я спросила Джулию об этом. Наконец она сказала мне:

— Послушай, это как я и твоя мать. — «Твоя мама…» — она не могла выговорить это слово.

В Париже мы не боимся слов «болезнь» и «смерть», поэтому я сказала эти слова, чтобы помочь ей.

—  Моя мама умерла.

Она неожиданно вздрогнула и продолжала:

— Да, ты права, я не твоя мама, но я кто-то, как твоя мама, хотя я и не она.

— Тогда кто же была первая Виола и почему она умерла? — спросила я.

Я знала, что моя мама была француженка, об этом говорил мне папа, и Мишель говорил то же самое. Ее звали Элиза, и она умерла во время родов. В комнате отца стояла ее фотография. Молодое лицо француженки, густые брови, тонкие губы и длинные черные волосы. Она была не из Парижа, и мы не знали никого из ее родственников.

— Твоя мать — единственная женщина, которую я любил, — говорил отец. Это было правдой. Перед моей матерью и после нее мой отец любил только мужчин. Сколько я себя помню, он всегда жил с Мишелем.

Джулия не была замужем.

— Это твой отец семейный человек, — говорила она со смехом, когда я спрашивала ее о браке. Она чуть было не вышла замуж за лорда. Именно из-за этого она жила в Лондоне. Лорда звали Леандр Редфорд. Из-за того, что у англичан такая неразбериха с титулами, я не могу точно сказать, был ли он сэр Леандр или же лорд Леандр. К тому времени, когда я начала ездить в Лондон, он уже удалился в свое поместье в Шотландии с какой-то бельгийкой, на которой и женился.

Когда я была ребенком, лорд Леандр мог бы жениться на моей матери, но вышло так, что на ней женился мой отец.

Их мать звали Оливией, она была очень богатой и толстой. Когда закончилась война, она поехала в Европу со своими детьми. За одно лето Джулия и Джекоб Эллис стали легендой.

— Все влюбились в них, — говорил мне Мишель. Оливия вернулась в Нью-Йорк и продолжала вести там жизнь богатой дамы. Она время от времени приезжала в Париж, а по пути заезжала на разные целебные источники. Она привозила мне американские платья, с отстегивающимися манжетами и сменными воротничками. Когда она умерла, Джулия и отец поделили ее вещи. Джулия получила почти всю мебель. А отцу достались лишь «фантазии» — кровать с балдахином, кресло с головой орла и ножками льва. Дом Джулии был чистым, светлым и содержался в идеальном порядке. Наши апартаменты в Париже были полны разных зеркал, ширмочек и шкатулочек из перламутра. Высокий молодой Курос охранял холл, словно мрамор был живым и дышал.

Я не могла спрашивать у Джулии, почему же она не вышла замуж за лорда. В ее спальне на длинном столике стояли в серебряных рамках фотографии лорда с Джулией. На ней были очки от солнца. У него на лоб спадала прядь светлых волос. При улыбке были видны крупные зубы. На одном снимке ее рука была на плече у лорда, и на ней можно было видеть кольцо в виде цветка.

— Что случилось с кольцом? — осмелилась спросить я.

— Я вернула его обратно, — был ее ответ. — Зачем хранить не принадлежащие тебе вещи?

Джулия работала. Она была дизайнером по тканям. Наверху находилась светлая комната с длинным столом, который освещался естественным светом. Она сидела там и рисовала цветы на больших листах бумаги. На полках лежали свитки старых рисунков и лоскуты тканей, выпущенных по ее эскизам. Она использовала цветные чернила и новые фломастеры с фетровыми, диагонально срезанными кончиками. У них внутри были маленькие стеклянные резервуары. Белая студийная лампа ярко освещала стол. В комнате все было белым: пластиковая крышка стола, бумага, оконные рамы и яркий свет, когда она работала.

Иногда Джулия разрешала мне порисовать за ее столом. Мне все же лучше удавалось разрисовывать лица моим куклам с помощью ее фломастеров, а на бумаге я рисовала плохо. Мне подарили коробку цветных карандашей и стопку бумаги. Иногда я копировала ее рисунки. Она смотрела на то, что у меня получалось, и смеялась.

— Нет, нет! Ты должна рисовать сама, а не копировать!

Наверное, поэтому я и нарисовала Иисуса.

— Когда ты вырастешь, то будешь жить со мной, — сказала Джулия после моего приезда в Лондон во второй или третий раз. Это прозвучало торжественно, как обещание и выполнение долга. Я никогда не была уверена, любила ли меня Джулия. Когда она обнимала меня при встрече в аэропорту — это было крепкое объятие. Ее руки казались сильными и надежными. Но уже по пути в Лондон между нами ощущалась натянутость, какой-то непонятный холодок. Поэтому к тому времени, когда ложились спать, я не смела просить ее, чтобы она поцеловала меня на ночь. В детстве она всегда держала меня за руку, когда мы переходили дорогу. Я чувствовала, как дрожали у нее пальцы.