Читаем Добрый мир онлайн бесплатно

Александр Просекин

«Добрый мир»

СОДЕРЖАНИЕ

Рассказы

Милочка

С глазу на глаз

Чисто профессиональный спор

Воспитание по Станишевскому

Сверчок

Добрый мир

Кто дочитал «колобок»

Резкий парнишка

Ненаступивший рассвет

Ветеран

Повести

Внимание: всплытие!

Введение в курс композиции

«МИЛОЧКА»

- Приходкин, ты мне мешаешь! - Людмила Ильинична резко

обернулась. - Ты понял? Выбрось сейчас же, что у тебя там! - Она секунду

постояла, исподлобья глядя на Приходкина, и снова повернулась к висящей на

доске карте. - Вот здесь, в Передней Азии, между реками Тигр и Евфрат,

находился Древний Вавилон... - продолжила она свой рассказ.

Сзади раздался резкий звук, похожий на треск лопнувшего шарика.

Людмила Ильинична снова обернулась. И медленно пошла к третьей парте в

среднем ряду, к Толику Приходкину. Белобрысый Приходкин жевал резинку и

нахально поглядывал на приближавшуюся учительницу. Ему было настолько

не страшно, что он еще раз растянул ниточкой губы, надул из своей резинки

шарик - и шарик опять лопнул.

Для начала я выгоню тебя из класса, - еще стараясь быть спокойной,

негромко сказала Людмила Ильинична. - Потом,..

- А че я в коридоре не видал? - покосился на товарищей нахальный

Приходкин. -Буду только другим мешать! Чему мы в коридоре-то научимся!

Те, что посмелей, хихикнули.

-

Дай сюда! - властно сказала Людмила Ильинична и протянула

руку.

-

Че, резинку? Пожалста, добра-то! - Приходкин наклонился над

протянутой к нему рукой и плюнул в ладонь.

Тишина. Людмила Ильинична непонятно как -то, почти равнодушно,

посмотрела на свою испачканную мелом ладонь, на беловато-серую резинку в

растекавшемся по мелу плевке, и совершила педагогический грех.

Осквернённая рука сделала короткий резкий замах - и несчастного

Приходкина потрясла сильнейшая пощечина.

Сколько может быть сил у высокой, спортивно сложенной учительницы

двадцати трех лет? И как крепко сидит на плечах голова у щуплого вертлявого

пятиклассника?

Приходкин не заплакал и не убежал. Он приподнялся над партой и,

широко раскрыв глаза, стал ловить ртом воздух. Не мог вздохнуть. Возможно,

он ушел позже, Людмила Ильинична этого уже не видела. Она молча подошла

к своему столу, постояла возле него несколько секунд, глядя в окно, потом, так

же молча, аккуратно собрала сумку и вышла из класса.

В учительской никого не было. Людмила Ильинична несколько раз

бесцельно прошлась между столами, постояла перед расписанием, не то

изучая его, не то что-то припоминая, потом подошла к вешалке, надела пальто

и пошла домой,

Возле клуба ей встретился Николай Семенович, физрук.

- Здорово, Ильинична! - разулыбался он, отступая с тропинки в снег. -

Ты что это не застегиваешься? Не Ташкент. . - Он не докончил своей мысли. В

лице коллеги он вдруг разглядел что-то сильно его удивившее. - Что

случилось, Ильинична? - с тревогой спросил он.

- Ничего, - ровным голосом ответила та и прошла мимо. Николай

Семенович озадаченно посмотрел ей вслед, развернулся и заспешил в школу.

По утрам Людмила не топила печь, и в доме было холодно. Сняв сапоги

и пальто, она облачилась в своей «полуденный» наряд - надела валенки и

теплую меховую безрукавку. Включила рефлектор, плитку. Поставила чай. Не

зная, что делать дальше, она села на кровать. Сидела долго, минут пять. Потом

пересела за стол, вырвала из тетради двойной листок и стала писать письмо.

«Здравствуй, Сережа!» - написала она и остановилась. Подумала - и

зачеркнула «здравствуй». Потом зачеркнула «Сережа», оторвала испорченный

лист и застрочила на втором:

«Сергей, когда ты вернешься из армии, ты вряд ли найдешь меня такой,

какой знал раньше. Хотя бы потому, что до сегодняшнего дня я не знала за

собой способности ударить человека по лицу. Я сегодня приобщилась. И

выбрала для этого лицо

одиннадцатилетнего мальчишки, Тебе там не икнулось от звона моего

мощного бабьего удара?»

Людмила отложила руку и пустила голову на руки. Посидела так.

Потом, не поднимая головы, скомкала одной рукой свое письмо и бросила его

на пол.

Небольшая комната тем временем нагрелась. На плитке зашипел

чайник, и появилось хоть какое-то разумное занятие. Людмила достала из

настенного шкафчика заварку, сахар, кусок булки и заварила чай. Усевшись за

стол, она придвинула к себе зеркало и взглянула в него. «Как там у нас, кровь

с клыков еще не капает?» - сказала она вслух. И тут ей в голову пришла одна

мысль. Глядя в зеркало, она полуобернулась - и ударила себя по правой щеке.

«Больно или нет?» - попыталась она разобраться в собственных ощущениях.

Решила, что удар не получился. Размахнулась - и еще раз ударила. И

ужаснулась вдруг нелепости собственных действий. Она встала и пошла от

стола прочь. Подошла к кровати, легла на нее лицом вниз и заплакала.

Часа через полтора Людмила пошла в школу.

Наверное, ее заметили еще на улице. Как только она вошла в коридор, ее

окликнули из директорского кабинета:

- Людмила Ильинична! Зайдите, пожалуйста, ко мне!

- Да, я знаю, сейчас, - ответила Людмила. Она быстро зашла в

учительскую, разделась и направилась туда, куда ее пригласили.

Объяснение началось с долгого молчания. Алла Петровна, директор, с

минуту возилась в столе, что-то отыскивая, надела очки, потом сняла их;

несколько раз очень неприятно хрустнула пальцами. Наконец, она встала из-за

стола и заговорила:

- Я пока не собираюсь спрашивать о том, что у вас произошло в пятом

классе, до этого мы еще дойдем. Объясните для начала: почему вы ушли с

остальных уроков? Насколько я знаю, у вас их оставалось еще два: в седьмом

и девятом, так?

- Да»- ,

Что «да»?

- У меня оставалось еще два урока: в седьмом и девятом классах. -

Людмила старалась, чтобы голос ее звучал потверже. - Я не провела их,

потому что до этого в пятом классе у меня произошло не... безобразное

событие. Я ударила ученика, и...

- И ваше самочувствие резко ухудшилось? - перебила учительницу

директор.

- Да, ухудшилось.,.

- За что же, позвольте спросить, вы ударили ученика? - Алла Петровна

снова надела очки.

- Он... плюнул мне в руку... и у меня какой-то срыв...

- Вы неверно рассказываете, - опять перебила Людмилу Ильиничну

директор. - Вы подставили ученику свою руку таким образом, чтобы в нее

непременно плюнули .Вот как было дело... Да вы соображаете, милочка, что

вы наделали?! - почти без перехода сорвалась на крик Алла Петровна. -

Рукоприкладство в школе! Да за это в армии погоны срывают! Не то что в

школе! И это в самом-то начале?! А что в таком случае остается нам, я вас

спрашиваю? Что, я спрашиваю, остается нам, которые здесь уже

полмиллиарда нервных клеток оставили, а? Может быть, кистенями

обзавестись? Позорище! - Алла Петровна в очередной раз стащила с себя очки

и бросила их на стол. Она подошла к Людмиле Ильиничне и близоруко

сощурилась: - Ну, что скажите, милочка?

«Милочка» стояла возле стенда по «Гражданской обороне», и на нее

жалко было смотреть. Щеки у нее раскраснелись, лицо напряглось, и столько

было в этом лице борьбы, чтобы удержать слезы, что директору стало

неудобно за свой крик.

Алла Петровна вообще не умела долго злиться. А на эту молодую

историню и не смогла бы, даже если б умела. Из той молодежи, что прошла

через ее школу в последние несколько лет, именно эта, Людмила, нравилась ей

больше всех. Во-первых, прекрасными уроками. За двадцать лет директорства

Алла Петровна видела много самых разных уроков истории. Она и сама была

историком. Но чтобы, например, учитель в тесные тридцать минут смог

толково и просто подать ребятишкам царствование Петра Первого, да при

этом еще увлекательно рассказать о том, что ели и как одевались русские

люди в восемнадцатом веке, так рассказать, что весь класс, в том числе и она

сама, превратились бы в одно большое слушающее ухо, - это, по мнению

Аллы Петровны, был уже божий дар... Потом, манера одеваться. Всегда на

Людмиле строгий костюм, без всяких излишеств, безукоризненная обувь -

будь то туфли или сапоги - и простые коричневые чулки ( деталь для Аллы

Петровны вовсе не безразличная). И еще: Алла Петровна привыкла как-то

типизировать для себя своих молодых коллег. Она, например, могла сказать

себе: «Эта симпатичная русачка выйдет за киномеханика, потолстеет и через

пяток лет будет с увлечением разводить кур; зта бойкая географичка улизнет

отсюда, как только представится случай...» С Людмилой было сложнее. Она

не поддавалась такой упрощенной типизации. В районо Алла Петровна

узнала, что Людмилу к ней не распределяли, у нее был «красный» диплом,

свободный. Что понесло ее в деревню? И как, наконец, относиться к сельской

учительнице, которая бегает по утрам? Наденет синий спортивный костюм и

по-мужски, красиво и легко, бежит по холодку к реке... «Это что, новая

молодежь?» - спрашивала себя иногда Алла Петровна, глядя на эту

русоволосую, с умными зелеными глазами учительницу.

Но сегодня она ударила ребенка. Не хвалить же ее было за это!

- Лукавый тебя, милочка, попутал, точно, - сказала Алла Петровна уже

совсем спокойным голосом. - Хоть бы кого другого... Ты мамашу его знаешь?

В леспромхозовском магазине торгует... Хорошо, что во всей деревне одна

такая! Двух бы миряне не выдержали. Но ничего, не раскисай особо, я бы,

может, тоже не выдержала, такой заноза... Не так бы лихо, конечно, да что

теперь-то!

Вот тут Людмила и не выдержала. Слезы так потекли из ее глаз, что

директору показалось, будто она слышит звон капель по полу. Алла Петровна

засуетилась, зачем-то начала поправлять учительнице прическу, взяла ее за

плечи. И полушепотом зачастила:

- Да ладно вам, ей-богу, правильно вы ему, он зтого дома

недополучает... бывает, мы ведь тоже не железные!

- Да, бывает... Вы бы видели, как у него голова дернулась! Я думала...

думала, в окно выпрыгну! - Людмила Ильинична громко зарыдала.

Физрук Николай Семенович, случайно заглянувший в дверь, увидел

растрепанную директрису, бегавшую со стаканом воды вокруг молодой

историни, услышал, как та рыдает, и осторожно прикрыл дверь.

- Ну и не повезло же Людмиле! - озабоченно сообщил он в учительской

другу-трудовику. - Приходкина ж душу из нее вынет, когда узнает!

- А может, не узнает! - с надеждой предположил он.

- Ну да! Тут тебе во сне баня приснится, а наутро тебя: «С легким

паром!» Будто сам ие знаешь!

...Вечером, около семи, Людмила Ильинична чуть-чуть припудрила

щеки, подкрасила глаза и пошла к Приходкиным.

Дверь ей открыл хозяин. Людмила немного знала его, видела в школе на

собрании. Невысокий такой мужчина, лысоватый, приветливый, работал

шофером на лесовозе. Он поздоровался и отступил в сторону, приглашая

войти.

- Раздевайтесь, пожалуйста, вот здесь... Нет-нет, не разувайтесь, у нас

не прибрано, проходите! - Он повел учительницу в комнату. - Вы насчет

Тольки, да? Опять какие нелады? - мужчина подвинул гостье стул.

- Да, я насчет Толика, - ответила Людмила Ильинична и замолчала. Но

как-то нужно было начинать.

- Понимаете, тут у нас... А Толик дома?

- Ну да. Он там, в другой комнате. Позвать?

- Ага, позовите.

Толя! - позвал отец. - Анатолий! Поди сюда, тут к тебе учительница

пришла! В дверях боковой комнаты появился Приходкин-младший.

- Че? - он посмотрел на учительницу и опустил голову. – Че вы

пришли-то? - тихо покосившись на дверь , из которой вышел, спросил он. -

Сказали бы папке, он бы сам в школу пришел.

- Понимаешь, Толик... понимаешь, я сегодня в общем-то не хотела так.

- Людмила Ильинична встала и подошла к мальчишке. Она положила ему руку

на плечо. - Я как-то случайно, ты меня извини, честное слово! Будто, знаешь,

тормоз какой-то сорвался, правда. Извини меня!

- А че, вы же не виноваты, я же сам... это... - мальчишка растерялся.

- Но нам нельзя так, понимаешь, и я... ну неприятна себе после этого. -

Людмила Ильинична обернулась к отцу и быстро заговорила: - Видите ли,

сегодня у нас на уроке... безобразный случай вышел. Я вашего сына ударила.

По щеке. Даже не знаю, как это получилось. Но я не потому, что боюсь, будто

вы будете жаловаться, вы не подумайте! Я просто никогда не дралась, и это

все так мерзко с моей стороны получилось, что...

- Ну что вы' Ну чего вы так волнуетесь! Не надо! - Приходкин-старший

и сам растерялся. Он вскочил со стула и несколько раз быстро пригладил

волосы. - Если получил, то, значит, заслужил! Мне самому иногда хочется ему,

паршивцу, врезать. Вы не расстраивайтесь, ему на пользу пойдет. Бывает!

Людмила Ильинична не слышала, как в комнате появился кто-то еще.

Голос за спиной буквально заставил ее вздрогнуть.

Ну и ну. Докатилися! — громко сказали за спиной.

Людмила обернулась. У дверей, откуда недавно вышел Толик, стояла

среднего роста полноватая женщина. Ничего особенного в ней не было:

обыкновенное лицо, о котором только и можно было сказать, что оно -

«репкой вверх», Да еще, пожалуй, выделялась прическа, непропорционально

высокая и идеально уложенная. «Шиньон, что ли?» - не к месту удивилась про

себя Людмила.

Докатились, говорю. Грехи, никак, замаливать прибежала? Не стоило!

Перетопчемся как-нибудь, не гордые.

- Да ты что, Люба? Человек зашел вот об Анатолии поговорить, а она...

ишь ты, подбоченилась! - Глава семьи, вконец смущенный, повернулся к

учительнице: - Вы ничего, она у меня не особо привегливая, характер такой...

Поставь-ка, Любонька, чайку, а?

- Чего? Чего ты там сказал про характер? Пентюх ты бесхребетный!

Чайку им! Тут его сынку мозги вышибают, а он - ,чайку! - Приходкина

двинулась к Людмиле. - Ну что, милочка, боязно стало, да? Щас небось

думаешь, жалобы в районо писать будут, а там и по башке достанется? А?

Ишь, принарядилась!

Людмила замерла. Она не испугалась, нет, просто у нее появилось такое

чувство, будто ее связали, и было непонятно - то ли биться в этих путах, то ли

затаиться.

- Я не принарядилась, я всегда так хожу. И я не боюсь жалобы... И я не

милочка вам! Я к Толику пришла. Извиниться. Почему вы так со мной

разговариваете?

- Меня еще не учили, как разговаривать! Самою-то хорошо научили?

Хорошо, да? -она подходила всё ближе.

- Мам, да мне не больно было, чего ты! - Сын схватил мать за руку, но

она, даже не посмотрев в его сторону, отмахнулась.

- А вить напишу. Напишу! Я вам покажу, как с нами обращаться

нужно! Гляди-ка на нее: вырядилась, нафуфырилась - а сама же и руки

распускать!

- Любовь, прекрати! Прекрати, говорю, слышишь! Ты что как с цепи

сорвалась? К ней человек в гости, а она... - Приходкин тоже двинулся к

Людмиле, с таким расчетом, чтобы оказаться между нею и женой. - Вы нас

извините, - он попытался улыбнуться, - мы тут маленько повздорили, вот она

и развоевалась.

- Что? Это я-то с тобой вздорила? Что ты врешь! Ты ж мне рот

затыкаешь! Что ты мне вечно рот затыкаешь, а?! Сам пентюх пентюхом, а мне

еще и рот затыкать! Оне тут -поди-ка ты! - нтилигенты-макаренки! За дрова не

плотют, за свет не плотют - у них, видишь ли, льготы! А меня же еще хают: я

воспитываю иеправильно, я всех обскандаливаю... А этот - с цепи сорвалась!

Вон, погляди, сынулю родного по морде бьют -зто они воспитывают, на это у

них льготы!.. Пусти! Видала я таких гостей!

Он схватил ее за плечи и не пускал. И тоже почти кричал:

- Пр-рекрати, Любовь, слышишь! Добром прошу! Ты же посмотри, что

вытворяешь! Надо мной уже вся деревня потешается, из-за тебя, выдра

несчастная!

Людмила тихо отступала к двери.

В сенях она сообразила, что уходит без пальто. Остановилась.

Противно дрожали ноги, и вспотели ладони. Она достала платок и стала

вытирать руки. «Так-так, - пыталась сообразить она, что делать дальше, - без