Читаем Добрые люди онлайн бесплатно
Панька Морозов, получая на маслобойке свою долю масла, не утерпел и харкнул прямо в бидон с желтой жидкой мутью. Бидон тут же слил на землю, прямо в маслобойке и, ни на кого не обращая внимания, вытащил шесть мешков семечек. Побросав их в телегу, уехал, вежливо попрощавшись, пообещав отжать масло у немцев. Был он малый двадцати двух лет, отчаянный, оттого и дурак. Смерть незримо ходила за его спиной с самого рождения, как ходит за людьми отчаянными и смелыми. До немцев ему съездить не довелось.
Приехал главный инженер колхоза до Панькиной хаты с двумя мужиками. Плечом открыл дверь, громко матерясь и ругаясь, пошел в сарай, где и обнаружил мешки. Велел мужикам нести их в машину. Те почесались, пожались и потащили. Подоспевший Панька без слов сбил главного инженера кулаком с ног, немного потоптал и, волоком, за шиворот, выбросил за ворота. Мужики погрузили инженера в «уазик» и увезли до дому, а через час приехал участковый Мишка Колесников с товарищем.
Они молча прошли во двор, застрелив отвязанного кобеля, и позвали со двора Панечку.
Панька обедал, заметив их в окне, снял рубаху и одел постарее, на ходу застегиваясь.
Мишка был просто здоровый и крепкий бандит, рыжий и нахальный, товарищ, тоже сержант, Паньке был не знаком, помельче и расторопнее.
Они били Панику во дворе, за сараем, когда закричала с соседнего двора баба, и Панька сдался.
— Ладно, Мишка, — сказал он. — Я всё понял, — его потоптали ещё за «Мишку», пока он не сказал — товарищ Колесников, — и присудили контрибуцию в недельный срок.
Ящик водки инженеру, ящик Мишке с товарищем, на том и порешили. Мишка помог Паньке набрать из колодца воды, облив его из ведра, устаю вздыхал.
— Вот так и живем, Серёга, — сказал он напарнику, сержанту.
Тот оглядывал постройки и сараи.
— Совсем земляки мои распустились, надо как-нибудь время выбрать и шороха здесь навести.
Панька с перекошенным лицом, снова надел чистую рубашку, кликнул с улицы пацана, поспал его в магазин, раскладывая на столе закуску.
После первой бутылки Мишка подобрел, вспоминал детство, умершего еще лет десять назад Панькиного отца и пообещал достать в районе щенка взамен убитой собаки.
Панька сам не пил, только готовил закуску. После второй бутылки Мишка стал сморкаться на пол, вытирая пальцы о занавески, велел принести музыку и позвать Вальку Ховалеву с подружкой.
Панька с готовностью поднялся и, сломав о Мишкину голову скалку для пельменей, вышел во двор.
Товарищ Мишки, уже засыпающий на диване, растерялся, увидев упавшего Мишку с потемневшим лицом. Выхватив пистолет, бросился следом за Панькой, выстрелив в потолок веранды.
Панька заперся в сарае, разобрал крышу, осторожно вылез, держа в руках кавалерийский карабин. Застрелил сверху очумевшего сержанта, изрешетившего из пистолета дверь сарая, и с небольшим мешком ушел в степь.
Вот такая история.
Три дня хоронился он по оврагам и балкам, ходя по ночам вокруг хутора, дело было уже осенью, и ночевать в степи было невозможно.
Решился идти домой под утро. Перед этим долго лежал в ложбине, густо поросшей чилижником, на гребне небольшого холма. Обломал и перегрыз всю траву перед собой, вглядываясь в свои щербатые некрашенные ворота заднего двора.
Видел, как мать пришла через двор, вернее, догадался, было ещё слишком темно.
Слышал, как она зло прикрикнула на корову, звякнуло, дребезжа, ведро.
— Стой, стой же говорю, да что за дьявол, сделалось с тобой сегодня, ну!
Видел, как она вернулась с ведром в дом.
Чуть просветлело где-то за Панькиной головой, и Панька, глянув в небо, решился.
Оглядел хутор, тёмную улицу в два ряда домов, стал быстро спускаться с холма, держа под мышкой телогрейки карабин. День получался серенький; с низкими сплошными тучами и теплым ветром. У двери в воротах остановился, углядывая через щель двор, сарай, дом, тихо зашел, вспугнув сонных овец с земли, побежал к сараю.
Из веранды дома вдруг вышел мужик в костюме, зевая, свернул в Панькину сторону к сараям, на ходу застегивая. штаны.
Заметив Паньку, остановился, низко опустил голову, замер.
Панька, медленно пятясь, отошел на два шага. Перехватив карабин, целя мужику-в живот, стал отходить к воротам, нащупал спиной дверь, приоткрыл её. Мужик продолжал стоять на месте, глядя себе под ноги, держась руками за ширинку.
Панька тихо вышел и, уже не оглядываясь, наискосок, побежал в гору.
Во дворе закричали, хлопнула дверь на веранде, и кто-то тяжело затопал следом.
— Панька, Павлик, беги, беги быстрее, сыночек! — вдруг со двора закричала мать.
Панька бежал согнувшись, боясь оглянуться, чутьём перепрыгивая ямы. И уже слышал, как его кто-то догоняет, быстрой дробью топая ботинках Передернув затвор, он бросился спиной на крутой склон холма, сразу же, не целясь, выстрелил.
Мужик, бежавший следом, резко остановился и, вытянув руку с пистолетом, вдруг прыгнул далеко в сторону, шумно сминая бурьян, дважды выстрелив, затаился. Внизу по хутору взвыла, перелаивая друг друга, все собаки. По улице гнали скот, две машины, слепя его фарами, громко сигналили.
— Беги, беги, сыночек, — все еще слышался со двора голос матери, в домах стал зажигаться свет.
Панька осторожно, боком прополз несколько шагов в сторону и, чуть приподнявшись, оглядел склон холма. Стало чуть светлее, и тучи едва не задевали холм, низко провисая над ним.
Чуть в стороне от него из бурьяна закричал скороговоркой мужик:
— Морозов, сдавайтесь. Буду стрелять, — и тут же выстрелил два раза.
Паньку он не видел, ожидая его где-то перед собой, и Панька, спустившись пониже, увидел торчащие шагах в десяти ноги из травы.
Осторожно приподнявшись, не переставая целиться, он сделал три шага, еще один, присел на корточки.
— Лежать, не двигаться, убью, сучка, шевельнешься. Полож наган. На два шага назад, — целясь мужику в голову, подошел к пистолету, поднял его, размахнувшись, бросил его далеко вниз. Перебросив карабин за спину, побежал дальше, оборачиваясь, он видел, как мужик сбегал вниз с холма, потом на корточках прощупывал в траве пистолет.
Машины, далеко впереди, взбирались на холм.
Сзади несколько раз выстрелили. Панька вдруг подскочил на одной ноге, согнув другую в колене, прыгнул ещё раз, оглянулся. Снизу бежали ещё двое. Один в штатском, другой в милицейской форме.
Панька стащил карабин, глядя, как они остановились, переговариваясь с мужиком, продолжающим прощупывать траву. Прицелился, плохо различая через траву фигуры, выстрелил.
Милиционер вдруг завалился, обхватив второго в штатском, и по нему съехал на землю. Панька, сильно хромая, бежал к видневшейся вдали бревенчатой мельнице, за ней поднимались другие холмы с оврагами и лощинами, но было уже слишком далеко.
Паньку нашли в старой кошаре в трёх километрах от хутора. Нашли с помощью собаки, которую он застрелил из маленького окошка без окон и рамы. Застрелил и милиционера, бегущего следом, и они рядышком лежали у ворот кошары. Остальные залегли вокруг набора, сложенного из дикого камня, но брать Паньку не решались. Панька палил по ним, не давая особо перебегать и приподниматься. Из хутора стали приезжать на машинах и мотоциклах мужики, стояли вдалеке, тесной кучей под присмотром одного милиционера. Ждали подмоги из района. Панькин дядя, Сафронов Филипп Ильич, уговорил капитана, чтобы его пропустили, и он уговорит Паньку сдаться. Его пропустили.
Филипп Ильич подошел вплотную к маленькому чёрному окошку, не зная о чём говорить. Панька тоже молчал.
— Может, сдашься?
— Поздно уже, — отозвался Панька тихо. — А что, дядя Филипп, нет у тебя пожрать чего?
— Прощай, Паня, что ли, — дядя обернулся, сзади подъезжали два «Уазика» из района. — И поговорить не успели.
— Мать жалко, ты уж помоги ей меня схоронить, — он рассмеялся горько.
Филипп Ильич вплотную просунулся к окну и обнял высунувшегося Паньку, тот плакал, шепча сквозь пиджак дяди, уткнувшись в него.
— Страшно помирать, Филипп Ильич, страшно.
— О чем говорипи? — сурово спросил капитан Филиппа Ильича.
— Прощались, — Филипп Ильич отошел в толпу, пробиваясь к своему мотоциклу.
В кошару выстрелили ракетой со слезоточивым газом, второй раз ракета попала в окно.
Паника вышел из ворот согнувшись, закрыв лицо руками, сильно хромая, карабин висел за спиной.
Забило сразу два автомата. Паньку отбросило и покатило ещё по земле, и клочья полетели из его спины.
Вот так и случилась смерть Павлика Морозова с хутора Казанского.
А перед тем…
Ещё был жив Панечка Морозов, еще не знала его мать, что скоро плакать ей на заросшем ковылём маленьком кладбище с двумя старухами — тётками Панечки. Ещё был жив, ещё было лето.
Весной в реку поднялась белуга, одна-единственная, вода спала, а рыба осталась. Она хоронилась в небольших ямах, иногда забиралась в камыши. Её почти не видели, но слышали, так — что пацаны стали бояться ходить купаться. Каждая семья мечтала словить или застрелить её, но рыба не шла — ни в сети, ни на перетяж. Иногда о ней забывали на неделю и больше, тогда она появлялась вдруг, вспенив всю воду в узкой реке, перепугав до холода в спине какого-нибудь рыбака с парой тонких удочек.
Белужину высмотрел Витька Демидов. Вечером поехал он с отцом и братом, поехали Епанчины, отец и сын, поехал и Филипп Ильич Сафонов.
Бредень привязали к двум лошадям и погнали их вверх по реке. Двое парней Демидовых гнали верхами по воде, пугая рыбу с другой стороны. Гоняли до поздней ночи, но рыба ушла.
Попалось много щук, головлей, всего понемногу. Сгоняли на хутор, за ведром, затеявшись варить уху. Уже поздней ночью, насмеявшись и наевшись, они все тихо лежали у костра. За рекой заржала лошадь, и вскоре из темноты выехал шагом мужик-гуртовщик из соседнего хутора. Он бойко соскочил с лошади, привязав её к кустам, присел к костру.
Его угостили ухой, налили остаток- водки, мужик всё стеснялся, бормоча про заблудившихся коров, выпил и, прощаясь, сказал напоследок, совсем тихо:
— А слыхали, мужики, человек сказывал: царь то наш жив, за границей живет.
Все оборжались, а мужик обиделся.
— Дурни вы, дурни, я не про того говорю, что расстреляли с семьей, ведь брешут, что всех порешили, всю родню, а вышло, что не всю. Говорят, мужчина лет сорока: умница, что и поискать такого.
Пастух уехал, старики стали потихоньку заговаривать о политике.
Андрей Епанчин, старший сын, ладонью разровнял землю перед собой, перебив заводившихся лениво мужиков.
— А что, вот я скажу вам, председателя ж выбирают, а не назначают.
Все замолчали, прислушиваясь к нему.
— Вы кричите меня председателем, чем я хуже нашего Мишечкина, я бы тогда всем земли дал.
— И по скольку же? — заинтересовался сразу Демидов-отец.
— По десять гектар пахотной, на каждого мужика, — и стал рисовать на разглаженной земле квадратики.
Филипп Ильич засмеялся, но Андрей продолжал.
— Дело говорю, никто и знать бы не знал, и пахотной, и луговой бы раздал, каждый для себя, ну по половине бы государству сдавали. Надо только сговориться по-умному.
— Ты, Андрюшка, прямо атаман Перфильев, — встрял всё-таки Филипп Ильич, но ему не дали договорить все трое Демидовых.
Так всё разговорами и кончилось бы, если осенью не перевели бы председателя колхоза «Родина» хутора Казанского на повышение в область.
— А как постреляют всех нас, вроде Паньки, что скажешь? Не боишься? За детей моих как? — мужик, стриженный под чубчик, сидел перед столом, раскинув по нему свои огромные руки, сильно навалившись грудью. — Не согласный я, убьют нас всех.
Андрей поднялся и пошёл к выходу, за ним дядя его Филипп Ильич и Демидов-отец.
Мужик опомнился и, оправдываясь угрюмо, пошел провожать их до ворот. Они молча пошли вдоль улицы.
Через пять домов мужики остановились. Андрей прошёл в ворота, прошёлся по двору, заглядывая в сарай.
— Чего там высматриваешь? — с веранды прикрикнул вышедший в трусах Рязанов. — В дом иди.
Но Андрей не поднялся, остановившись. у крыльца, поставив на ступеньку ногу, спросил:
— Что скажешь, Степан Николаич?
— В дом-то?
— Да говори уж здесь, да или нет?
Рязанов помялся, трогая трусы, оглядываясь на дом.
— С братом мы здесь, он как раз зашёл, вот, согласны мы
— А ты? Сам, без брата?
— Я, значит, тоже. согласен, в дом-то чего?
— Зайду в другой раз, а ты жди, — и вышел-за ворота, кивнув головой.
Разошлись в разные стороны. Андрей пошёл до дома. Отец во дворе строгал доски для гроба, ставя их к стене. Он, молча, исподлобья взглянул на Андрея, продолжая обстругивать доску на самодельном верстаке… Во двор вышел Сергей, выкатил из сарая мотоцикл,следом небольшую тележку, прицепив её сзади. Вынес два аркана верёвок и пару топоров. Выкатил мотоцикл за задние ворота. Вернулся, постоял, нерешительно глядя на отца и Андрея.
— Лодка теперь не выйдет. Вон чего-пришлось делать, — сказал тихо отец, продолжая строгать.
Андрей сел за руль, и они выехали, по узкому прогону, заросшему бурьяном, на улицу.
У сельсовета стояло два мотоцикла и милицейский «уазик». Мишка с перевязанной головой обыскивал, ощупывая, одежду мужиков. Он не оборачиваясь, махнул Андрею, чтоб остановился. Молча осмотрел люльку их мотоцикла. Протянул руки к пиджаку Андрея. Андрей оттолкнул его.
— Чего, — угрожающе сказал Андрей, не слезая с мотоцикла. — Не имеешь права.
— Ладно, поглядим в отделении, чего я имею право, а чего не имею. Вовка!
Из машины высунулся водитель — милиционер, сонно осматриваясь.
— Этого с собой заберем. Я вас отучу стрелять, зону потопчете у меня, гады!
На дороге показалась, сильно пыля, грузовая машина. Он, забыв про Андрея, побежал ей навстречу, махая руками. Машина остановилась. Андрей подгазовал, тихо трогаясь, но водитель насторожился и прикрикнул:
— А ну стоять, кому сказано!
— Ну, что, суки, говори, кто стрелял? Все равно найду! — Мишка, подойдя к Андрею сбоку, вдруг резко прыгнул, ударил его кулаком по уху.
—.А, Епанчин, может, подеремся, как ты?
Андрей выкрутил ручку газа, крикнув через плечо:
— Жаль, Паня тебя не добил, падла, — рванул по дороге.
Сразу же за мостом свернул в кусты к реке. Сзади никто не догонял. Водой смочил горевшее ухо.
— Больно, Андрюх? — спросил сзади Сергей, обламывая веточки тальника.
— Пройдёт.
— Это, видать, Колька Фетисов в него стрелял, они с Панькой дружки были. По всему он Мишку на дороге стерёг.
Они снова сели и запылили дорогой под огромными голыми холмами.
Узеево в семьдесят домов, две трети тянутся вдоль старой казанской дороги небольшой каменной улочкой, остальная треть кривыми переулками примыкает к ней, — с бесконечными сараями и заборами, обветшалыми, сложенными из дикого степного камня.
Встретил их Равиль, бригадный зоотехник, много смеялся, но ничего прямо не говорил, усадил гостей за стол. Старуха в полинявшей плюшевой фуфайке молча прислуживала, ставя на стол чистые тарелки, хлеб, ложки. Равиль показал жену и двух маленьких дочек лет семи, которые тут же шумно играли во дворе. Пришлось садиться обедать.
После обеда Равиль показал им свои сараи с нехитрой утварью. Прибежал с улицы мальчишка лет десяти, крикнул Равилю несколько слов по-татарски, убежал.
Они выехали со двора, Равиль сел в люльку, показывая дорогу.
