Читаем Доброго пути, брат мой! онлайн бесплатно
Когда Чарли Лэвери впервые попал на Север после окончания войны, ему было только двадцать шесть лет, однако сто боевых вылетов на европейском театре военных действий неплохо закалили его. Он принадлежал к новой элите, мнившей, что любой вызов, брошенный людьми или природой (все равно кем), можно преодолеть, если у тебя хорошая машина и умелые руки, способные ею управлять. В следующие пять лет, когда ему приходилось летать чуть ли не над всей Арктикой, от Гудзонова залива до границ Аляски, он еще больше укрепился в своем мнении Но, хотя Лэвери уже хорошо знал небо Арктики и умел теперь уверенно летать в нем по незримым линиям курса самолета, от этого земля, проплывающая внизу, не становилась ему ближе понятнее. Монотонная пустыня каменистой тундры, снега и льдов существовала вне привычного ему мира, столь же безразличны были ему и населяющие ее люди.
Как-то в середине августа 1951 года он вел свой списанный из ВВС «Энсон» над залитой водой плоскостью тундры к югу от залива Королевы Мод, возвращаясь на базу в Иеллоунайф после маршрута почти предельной для его колымаги дальности. Сдвоенные моторы гудели ровно, и его натренированный слух не улавливал ни малейших признаков неисправности. Машина предала его неожиданно и резко, без предупреждения. Не успел он протянуть руку, чтобы сбавить газ, как заглох правый мотор а левый отрывисто закашлял. Потом наступила тишина, сменившаяся через мгновение нарастающим свистом: самолет, рассекая фюзеляжем воздух, круто падал вниз, к сверкающему кружку озерца талой воды.
Озеро было слишком мало, а самолет летел слишком низко. Пока Лэвери лихорадочно пускал в ход гидравлику закрылков поплавки гидросамолета ударились о подернутую рябью воду. «Энсон» опасно накренился и через несколько ярдов с хрустом врезался в расколотые морозом прибрежные камни.
Лэвери только мельком взглянул на свою пассажирку, которую толчком отбросило в угол кабины. Он протиснулся меж. ней и стенкой, распахнул дверь, выпрыгнул наружу и оказал по колено в ледяной воде. Оба поплавка так пострадали, что уже наполнились водой и теперь упирались в каменистое дно озерца.
Женщина подползла к двери, и Лэвери взглянул на мягкий овал ее чуть смуглого лица, обрамленного длинными черными волосами. Он попытался припомнить несколько известных ему эскимосских слов:
— Тингмеак… токоийо… все к черту вдребезги! Не летит. Понятно?
В ее глазах не промелькнуло и тени понимания, и тут Лэвери охватил приступ злобы. Каким идиотом он был, когда согласился взять ее на борт… Теперь она будет болтаться у него на шее, как тот чертов альбатрос [1].
Четырьмя часами раньше он сел в бухте на побережье Гудзонова залива, чтобы заложить склад авиабензина для партии изыскателей. В этой части света не было ни единого белого, и Лэвери понял, что ему здорово повезло, когда увидел неподалеку от места посадки эскимосскую палатку. Двое мужчин, выбежавших поглазеть на его самолет, были словно ниспосланы богом; они помогли выгрузить бочки, сплавить их до линии прилива и закатить далеко на берег, где их уже не достанет никакой шторм.
Каждого он оделил за эту работу несколькими плитками шоколада и уже собирался направиться обратно в Иеллоунайф, когда тот эскимос, что был помоложе, коснулся его руки и указал на палатку. Лэвери не имел ни малейшего желания заходить в это приземистое, покрытое шкурами конусообразное сооружение, которое прилепилось к скалам в сотне ярдов от него. Но согласился — вовсе не потому, что уступил мягкой настойчивости эскимоса, а просто прикинул, что у этих местных можно поразжиться двумя-тремя песцовыми шкурками.
В палатке мехов не оказалось. Зато на оленьих шкурах там лежала женщина. «Нульяк» — жена, только и смог понять Лэвери из всех объяснений эскимоса.
Палатка вся провоняла тюленьим жиром, и Лэвери брезгливо разглядывал эту женщину. Она была молодая и довольно хорошенькая для эскимоски, но на щеках ее пылал лихорадочный румянец, а в уголке рта запеклась струйка крови. Ее темные глаза смотрели на Лэвери серьезно и пристально. Покачав головой, он отвернулся.
Туберкулез… рано или поздно все местные его подцепляли… Наверное, из-за грязи, в которой они жили. И вряд ли он сделает доброе дело, если отвезет ее в крошечную больницу в Йеллоунайфе, и так уже забитую умирающими индейцами. Лучше уж пусть она умрет у себя дома…
Лэвери был уже на полпути к «Энсону», когда молодой эскимос нагнал его. В руках он держал два больших моржовых клыка и пилот увидел, что они самого лучшего сорта.
«А, черт с ними… мне-то что. Все равно я лечу на базу без посадок…» — подумал он.
— Иима. Ладно. О'кей. Я возьму твою нульяк. Только поторопись. Дуоу-ии, дуоу-ии!
Пока Лэвери прогревал моторы, эскимосы принесли женщину, закутанную в одежды из оленьих шкур, и положили ее в кабину. Молодой показал на нее и прокричал имя — Конала. Лэвери кивнул и жестом велел им уходить. Отчаливая от берега, он успел заметить позади на берегу две словно окаменевшие маленькие фигурки. Потом самолет оторвался от воды и взял курс на далекую базу.
С тех пор не прошло еще двух часов, а ему снова пришлось глядеть в глаза этой женщины по имени Конала… Лучше бы не видеть ее и не слышать о ней никогда.
Она робко улыбнулась, но Лэвери никак не ответил на улыбку. Он опять протиснулся в кабину и начал перебирать вещи, скопившиеся там за годы полетов над Арктикой. Отыскались заржавленное ружье двадцать второго калибра, наполовину пустая коробка с патронами, рваный спальный мешок, топор и четыре банки тушеной свинины с бобами. Вместе с коробком спичек и складным ножом в кармане нарядной летной куртки это и составляло все спасательное снаряжение. Бедность экипировки как нельзя лучше говорила о презрении к миру, обычно лежавшему далеко внизу под крылом его самолета.
Засунув все в рюкзак, он побрел по воде к берегу. Конала медленно последовала за ним, неся свои оленьи шкуры и большой заплечный мешок из тюленьей кожи. Со все нарастающим раздражением Лэвери отметил про себя, что она вполне может передвигаться самостоятельно. Притворилась, чтобы бесплатно прокатиться на самолете. И накинулся на нее:
— Прогулка кончилась, леди! Твой хитрец приятель втравил тебя в паршивую историю — будь неладны эти его проклятые моржовые клыки!
Смысла слов Конала не поняла, но тон уловила точно. Она отошла на несколько ярдов в сторону, раскрыла свою сумку, достала оттуда леску и начала осторожно разматывать ее. Лэвери повернулся к Конале спиной и забрался на каменный гребень, где уселся, чтобы обдумать ситуацию.
Где-то в глубине сознания тревожно мерцал язычок страха. Что же, черт побери, ему теперь делать? По правилам следовало бы никуда не отходить от своего «Энсона» и ждать, пока его не обнаружит спасательный самолет… если бы он не отклонился от намеченного курса. Он сообщил, что собирается лететь на запад вдоль побережья до Батерста, откуда повернет на юго-запад к Йеллоунайфу, а вместо этого направился туда прямо от заложенного склада, чтобы сэкономить горючее на час полетного времени. Да, не очень-то умно с его стороны, тем более если учесть, что рация вышла из строя. Так далеко от маршрута они вряд ли станут его искать; шанс — один из миллиона. Если по правде сказать, он толком даже не знает, где находится. Наудачу прикинуть — милях в пятидесяти к северу от озер Бэк-Ривер. В этих забытых богом краях, черт бы их побрал, до того мало отличительных знаков… Значит, его никто и не собирается тут искать… придется оседлать свои ноги, как эти англичане говорят… но куда же идти?
Он расправил на обтянутых аккуратными бумазейными брюками коленях потрепанную навигационную карту. О Йеллоунайфе, лежащем в четырех сотнях миль к юго-западу, и речи быть не могло… Арктическое побережье находилось не более чем в ста пятидесяти милях, но там почти никто не жил, разве только были разбросанные стойбища эскимосов… А что, если добраться до озера Бейкер-Лейк? Большим и указательным пальцами он отмерил отделявшее его от озера расстояние полета, не обращая никакого внимания на испещрившие карту ниточки рек и пятнышки озер. Около двухсот миль. Он в довольно приличной форме… вполне сможет проходить миль по двадцать в день… Десять дней — и там.
Краем глаза он уловил какое-то движение и поднял голову. Конала, похожая в своих меховых одеяниях на тепло укутанного ребенка, дошла по мелководью до самолета и забралась на выступающий из воды конец поплавка. Перегнувшись почти пополам, она раскручивала над головой леску. Крючок залетел далеко, и грузило разбило водную поверхность в ста футах от берега.
Нет, ей никак не дойти до Бейкер-Лейк. Придется ей подождать здесь, пока он не вернется за ней. Снова поднялась злость… О, боже, она еще рыбачит тут! Что же, черт подери, она собирается выловить в этом паршивом пруду?
Лэвери принялся проверять отобранное снаряжение. Проклятие, компаса же нет… а на солнце в это время года нельзя полагаться. И карманный он так и не удосужился купить… не думал, что пригодится… Но ведь в приборной доске его старой калоши есть магнитный компас…
Лэвери поспешил обратно к «Энсону», разыскал кое-какие инструменты и принялся за работу. Он так погрузился в свое занятие, что не заметил, как Конала вытащила свою леску и Ловко сняла с крючка упитанного гольца. Не видел, как она достала свой женский изогнутый нож и вырезала из тушки два толстых куска филе. Только когда она появилась у открытой двери кабины, Лэвери узнал о ее удаче. Конала была так мала ростом, что едва могла заглянуть внутрь. Одной рукой она протянула ему кусок рыбы, а другой запихнула сырое розовое мясо себе в рот, всем своим видом показывая, как это вкусно.
— Нет! Нет! — Его всего передернуло. — Ешь сама… животное!
Конала послушно отошла от люка. Добравшись до берега, она наскребла с камней сухого лишайника и высекла над ним кресалом искру. Поднялся дымок, потом замерцал язычок пламени. Она накрыла огонь веточками карликовой ивы, разложила кусочки рыбы на двух плоских камнях, наклоненных к костру. Спустившись с самолета с компасом в руке, Лэвери почувствовал, как внезапно разгорелся у него аппетит при виде жарящейся рыбы, очень вкусно пахнувшей. Но к костру не подошел, а направился вместо этого к камням, где оставил свое снаряжение и выудил оттуда банку свинины с бобами. Попытался открыть ее складным ножом и порезал большой палец.
Взяв топор, Лэвери стал колотить им по банке до тех пор пока она не раскололась. Проклиная судьбу, заманившую его в эту ловушку, в пустыню, и оставившую его без крыльев, он яростно запихал холодное месиво в рот и, давясь, проглотил.
Конала сидела и внимательно наблюдала за ним. Когда он кончил есть, она поднялась, показала на север и спросила:
— Пихуктук? Мы идти?
Негодование Лэвери нашло повод выплеснуться наружу. Просунув руки в лямки рюкзака, он забросил его вместе со спальным мешком за спину, взял ружье и показал им на юго-запад.
— Ты права, черт побери! — заорал он. — Я — овунга пихуктук — туда! Иитпит — а тебе уж, хочешь не хочешь, придется остаться тут!
Даже не проверив, поняла она или нет, Лэвери начал взбираться вверх по песчаному склону моренной гряды, поднимающейся от озера к югу. Почти у самой вершины он приостановился и оглянулся назад. Конала сидела на корточках около своего костерка и, казалось, не подозревала, что он бросает ее. На секунду в нем шевельнулось чувство вины, но он отмахнулся от сомнений: ей ни за что не добраться с ним до Бейкер-Лейк, а тут у нее есть теплые шкуры, авось не замерзнет. А еда — как-нибудь, они тут привыкли есть что угодно… не помрет. Лэвери пошел дальше, и его долговязая фигура исчезла за гребнем, на мгновение четко обозначившись на фоне неба.
С неприятным холодком тревоги он оглядел расстилающуюся перед ним тундру, далеко впереди выгибающуюся бесконечной линией горизонта. Закругленная пустота — картина куда более устрашающая, чем любой из видов поднебесья. В сознании снова затрепетал язычок страха, но он решительно погасил его и заковылял навстречу этому простору. Его тяжелые летные ботинки заскользили по камням, зачавкали грязью озерков, лямки рюкзака сразу ощутимо врезались в плечи через тонкую бумазейную куртку.
Трудно сказать, что подумала Конала, когда увидела, как он уходит. Может, посчитала, что он отправляется на охоту, потому что для мужчины в тех обстоятельствах, в которых оказались они, поступить так было бы вполне естественно. Но скорее всего она догадалась о его намерениях, — иначе как объяснить, что спустя десять дней примерно в шестидесяти милях к югу от места аварии самолета больная женщина медленно взобралась на каменистый гребень посреди разбухшей, залитой водой тундры и остановилась возле потерявшего сознание Чарли Лэвери?
Присев рядом на корточки, она своим изогнутым ножом срезала с его ног бесполезные остатки кожаных ботинок и обернула разбитые окровавленные ступни компрессом из влажного мха-сфагнуса. Стянув с себя кухлянку, она прикрыла его поверх обтрепавшейся куртки от мух. Пальцы Коналы мягко и уверенно управлялись с его истощенным, изъеденным мошкой телом. Потом она разожгла костер. Очнувшись, Лэвери увидел над собой навес из шкур и почувствовал, что к губам его мягко прижали жестянку с рыбным бульоном.
В памяти зиял провал. Лэвери беспокойно приподнялся на локте, ожидая увидеть самолет на озере, но ни озерца, ни старого «Энсона» не было… все то же безнадежно ровное отупляющее пространство тундры. Вместе с приступом тошноты вернулась память. На него вновь нахлынули картины нескончаемых дней, заполненных гудящими, звенящими тучами мух и комаров, все возраставшим мучительным чувством голода, нестерпимой болью в разбитых, кровоточащих ногах, безысходностью долгих часов, когда он в застывшей пустоте лежал под дождем без всякого укрытия. Он вспомнил, как подмокли спички при переправе через первую же из великого множества речек, из-за которых приходилось отклоняться все дальше и дальше на запад. Припомнил, как потерял патроны двадцать второго калибра, когда после дождя коробка, где они хранились, размокла и расползлась. И напоследок в памяти всплыло непереносимое чувство одиночества, которое нарастало до тех пор, пока он не ударился в панику: бросил сначала бесполезное ружье, потом насквозь промокший спальный мешок, топор и, наконец, гонимый этим паническим одиночеством, с бешено стучащим сердцем из последних сил кинулся к каменистому гребню, змеей извивающемуся но безликой плоскости этого мира, который совершенно потерял форму и осязаемость.
Лицо Коналы, все прижимающей к его губам жестянку, постепенно обрело четкость. Она улыбалась, и Лэвери почувствовал, как его губы также тронула слабая ответная улыбка женщине, которая совсем недавно вызывала в нем только отвращение и злобу.
