Читаем Дмитрий Донской. Искупление онлайн бесплатно

Из энциклопедического словаря

Брокгауза и Ефрона,

т. Ха, СПб., 1893

ИМИТРИЙ ИВАНОВИЧ ДОНСКОЙ — великий князь всея Руси, сын великого князя Ивана Ивановича от второй его супруги Александры, родился в 1350 г. По смерти отца своего (1359) Дмитрий, с братом Иваном (умер в 1359 г.), остался малолетним. Русские князья поехали в Орду хлопотать о великом княжении; хан Навруз дал ярлык суздальскому князю Димитрию Константиновичу. Малолетний Димитрий был в Орде в 1361 г., а может быть, и ранее.

В Орде произошли «замятии». Хан Навруз был убит, явились два хана! в Орде — Мурат, за Волгой — Авдул, управляемый темником Мамаем. К Мурату поехали поверенные великого князя Димитрия Константиновича, уже севшего на стол во Владимире, и князя московского, за которого, конечно, действовали бояре. Мурат дал ярлык князю московскому; суздальский не уступал. Тогда бояре осадили Переяславль, где запёрся князь суздальский; Переяславль был взят, Димитрий стал княжить во Владимире (1362).

В 1363 г. хан Авдул прислал свой ярлык Димитрию, который его принял. Мурат оскорбился таким признанием другою хана и снова дал ярлык Димитрию Суздальскому, который явился во Владимире. Московские войска, при которых были и князья, изгнали его и опустошили Суздальскую область. Во время этой борьбы князь ростовский должен был подчиниться Москве и князья галицкий и стародубский лишились своих владений.

Вскоре князь суздальский не только помирился с московским, но ещё просил его помощи, когда, по смерти брата его Андрея, Нижним завладел другой его брат, Борис. Митрополит послал св. Сергия мирить князей, и когда Борис сопротивлялся, в Нижнем были заперты церкви. Борис ушёл в Городец; в Нижнем сел Димитрий (1364). Вслед за тем Димитрий женился на дочери нижегородского князя Евдокия. Тогда же Москва укреплена каменною стеною (Кремль).

Великий князь, по словам летописи, «всех князей приводил под спою власть, а которые не повиновались его воле, на тех начал посягать». Так он вмешался в ссору тверских князей, споривших между собою о выморочном уделе князя Симеона Константиновича. Первоначально их судил владыка тверской и решил в пользу великого князя тверского Михаила Александровича. Князья обратились к посредничеству митрополита, а Михаил — к великому князю литовскому Ольгерду, и хотя, по-видимому, дело было улажено, но в 1369 г. великий князь Димитрий позвал Михаила на суд в Москву и заключил его и всех его бояр. Они были освобождены татарским послом; тогда Михаил снова обратился к Ольгерду, который пришёл с войском и, разбив московские полки при Тростенском озере, подступил к Москве. Заключён был договор, выгодный для Михаила.

В 1370 г. Димитрий напал на тверские области; Михаил обратился в Орду к хану Магомет-Султану, ставленнику Мамая, и получил от него ярлык на великое княжение; но Димитрий хана не послушался. Михаил в третий раз призвал Ольгерда, который, однако, не имел удачи под Москвой, помирился с великим князем и отдал дочь свою за его двоюродного брата Владимира Андреевича. Михаил снова поехал в Орду, получил ярлык; но Димитрий ярлык не принял, задарил посла и склонил его на свою сторону.

Тем не менее Димитрий поехал в Орду, предварительно сделав завещание, в котором распоряжался наследственными своими владениями, не упоминая о великом княжении. В Орде его приняли благосклонно. Михаил опять обратился к Ольгерду, который пришёл, был разбит под Любутском и заключил мир (1372).

Михаил не мирился; Димитрий пошёл на Тверь с ополчением многих князей, осадил город и принудил Михаила заключить договор, которым он навсегда отказывался от великого княжения. В том же году Димитрий победил Олега Рязанского, с которым велись споры о межах, и выгнал его из стольного города; но тот скоро возвратился и помирился с Димитрием.

Смирив соседних сильных князей, великий князь мог смело начать действия против татар. В тогдашнее смутное для Орды время разные царевичи, действуя от себя, делали нападения на Русскую землю; их иногда отражали, а иногда и они наносили русским поражения. В 1377 г. на Суздальскую область напал царевич Араб-шах (Арапша) из Синей Орды (между Каспийским и Аральским морями). Димитрий послал войско на помощь тестю; по неосторожности русских князей ополчение их было разбито на реке Пьяной.

Затем татары разграбили область Нижегородскую и сделали набег на Рязанскую. Араб-шах провозгласил себя ханом Золотой Орды, но скоро погиб. В 1378 г. Димитрию удалось разбить на реке Родне посланного Мамаем мурзу Бегича. Таким образом Димитрий защитил своего недавнего врага Олега, В отмщение за это Мамай собрал большое войско (1380). Димитрий, приняв благословение от св. Сергия, который отпустил на брань двух иноков — Осляба и Пересвета, встретил Мамая на Куликовом поле, между реками Непрядвой и Доном. С ним было много русских князей и два сына Ольгерда — Андрей и Димитрий.

Великий князь литовский Ягайло вступил в союз с Мамаем, но к битве не поспел. Олег Рязанский изъявил покорность Мамаю.

8 сентября произошла знаменитая битва, успеху которой способствовало преимущественно своевременное появление из-за засады отряда, предводительствуемого Волынским-Боброком и князем Владимиром Андреевичем. Димитрий отличился не только как полководец, составив заранее план, но и показал личное мужество.

Мамай погиб на обратном пути; в Орде явился Тохтамыш, ставленник Тамерлана; он пошёл наказать Димитрия (1381). Неожиданное нападение его заставило Димитрия удалиться в Кострому. Москва была взята, правда — обманом. Русь снова покорилась татарам, но народный дух уже оживился.

Покоряясь татарам, Димитрий крепко держал других князей: попытку Михаила получить ярлык он отстранил в Орде, Олега смирил оружием, опустошил землю Рязанскую, новгородцев держал в повиновении. С двоюродным братом Владимиром Андреевичем Димитрий заключил договор, которым последний признавал Василия Димитриевича братом старейшим, Юрия — братом равным, остальных — младшими, отказываясь от своих прав на великое княжение. В последнем завещании своём (1389) Димитрий не только распоряжается наследственными владениями, но и благословляет старшего своего сына Василия великим княжением.

Умер Димитрий в 1389 г. После него остались дети: Василий, Юрий, Андрей, Пётр, Иван и Константин. Грозный с князьями, Димитрий строго держал и бояр: Вельяминов, сын последнего тысяцкого; был казнён в Москве за содействие Михаилу Тверскому. В этом отношении Димитрий является достойным предшественником великого князя Иоанна Васильевича. Потомство сохранило о нём память как о победителе татар; но его внутренняя политика замечательна, быть может, ещё больше.

От Бела озера и до самого Понта, что со времён Святославовых прозывалось Русским морем, от древних Смоленска и Брянска до Галича и Нижнего Новгорода, от Киева и до Мурома — вся земля эта вот уже полтора столетия не ведала покоя. Нелюдским проклятием обрушился на неё меч и огонь — ярость иноплеменников, и мнилось присмиревшей Европе, что ежели — не ровен час — не подняться Руси, то близок и её конец... Но неведомой силой жизни полнились новые поколения меж Волгой и Днепром, и хоть вновь и вновь налетали восточные суховеи, исчезали города и селения, долгими русскими зимами оплакивали метели порубленные тела, но земля эта жила, восставая из пепла. И выходили из лесов люди, по-братски преломляли кусок гаревого хлеба, кланялись пепелищам и окровавленной земле своей, одинаково дорогой и тяжкой — в горсти и в могиле. Это ими вновь строилась жизнь. И через все страдания — через меч и огонь, — сквозь полымя ада земного пронесли они язык и веру, обычаи и обряды — душу народа, неопалимую купину.

— Царица небесная! Русь!

Елизар Серебряник рухнул на колени и широко и долго крестился на ту сторону реки, крестился без молитв и поклонов, будто страшился опустить очи долу и хоть на миг выронить из виду вожделенное виденье, явившееся ему на закате. Это был последний закат на чужбине, одаривший Елизара райской тишиной, лёгким комариным зоем — первым намёком на скорое тепло, а из-за реки, из лилового сумрака родных пределов, накатывала берёзовая светлынь.

— О сердце моё хрустальное! Прими страстотерпца свово, многогрешна и страждуща...

Он стоял на коленях по своей воле, и было от этого ещё слаще, ещё умильней очерствевшей в страданиях душе его. Он знал, что там, на том берегу, начиналась Русь — его земля, истерзанная, но живая. И пусть неведомо было ему, что эта притенённая кустарником река — Красивая Меча, а земля за ней — вовсе не Рясское поле, шагнувшее за Переяславль-Рязанский навстречу ордынским просторам, — чуял он, что осталось совсем немного день или два пути — и он услышит родимую речь.

Минувшим днём он измаялся, пока огибал две кочующие в этих местах семьи — два аила. Сначала он увидел одну войлочную ставку на телеге, а немного после нежданно показалась ещё одна, уже побогаче: телегу тянули шесть быков, а вокруг теснилось стадо кобыл, баранов и волов. Дыма не было видно в течение всего дня, а это подсказывало опытному полонянику, что аилы не стоят на месте, они в движении. Он опасался их, пробираясь лощинами, но под вечер пошли перелески, они прикрыли Елизара от пронзительного ока кочевников, только сердце оставалось неспокойно, пока разодранные онучи ещё ступали по ордынской земле.

"Обесстрашилась татарва", — сокрушённо думал Елизар. И впрямь: меж перелесков, коих они опасались издавна, под самым боком у русских дубрав и бескрайних пущ режут колёсами землю их тяжёлые телеги, щурится кочевник на полунощную сторону, на Москву…

Оставаться на ночь по эту сторону не хотелось, ночлегу тут противилось всё существо беглеца-полоняника, да и то сказать: к чему испытывать судьбу? Вот уж одиннадцатое лето наступает, как повязали его, ещё молодого, и на аркане повели за широкой повозкой в полон. Помнится, твердили мужики, что и набег-то был пустяшный: какой-то царёк татарский переплыл Волгу с полком своим, просочился отай, по-волчьи, в окраинные земли, а Елизару — надо было так лечь судьбе! — приспичило выехать с обозом из Москвы на Переяславль-Рязанский торговать пенькой. В Рязани товар не пошёл, как надеялись, — шатки оказались цены, и всё книзу гнули рязанцы, будто сговорились, вот тогда-то и помыслили мужики тронуться для начала по Рясскому полю, объезжая редкие порубежные деревни, потом повернуть на солновсход, заваливая понемногу на полуношную сторону, к Мурому, а уж оттуда — метили торговцы — домой на Москву по Володимерской дороге. Думали-гадали уложиться в три недели, а вышло — на одиннадцать лет. Длинен для Елизара оказался тот верёвочный кончик, а для многих и вовсе стал бесконечным... В новой ордынской столице. Сарае Берке, продали его татарин татарину, а через год спустили вниз по Волге-реке до древней их столицы — Сарая Бату, что доцветает у самого моря, вся в рыбьем плеске, во птичьем гаме, где дремлют среди запущенных садов полуразрушенные дворцы старых ханов — хранят предания золотого Батыева века... Четыре года с лишком мыкался Елизар в чёрных рабах, потом приметили в нём дедовскую хватку кузнеца — стал бронником, а на пятом году открылось в нём претонкое уменье ладить с серебром, и тогда стал серьги лить, браслеты, колтки, плечья, рукоятки для кинжалов и всякие безделицы на утеху огрузневшему ханству. Стали кормить и одевать лучше. Пускали ходить по городу, вот тогда-то и надумал он бежать, но не суждено было: продали его в Персию за четыре лихих скакуна. В непривычных местах стал похварывать Елизар, а во персидском жарком голокамье и вовсе занемог. Быть бы ему зарыту вдали от православных церквей и часовен, да жалко, видать, стало новым хозяевам убытка такого — повезли его в Тебриз-город, что у самого моря стоит, при горах, там ветры повольней, там русские купцы талдонят с татарами, персами, евреями, армянами — кого там только нет! — одним словом, Вавилон, да и только. Там поокреп, освоился Елизар, о побеге вновь задумался, да вдруг продан был генуезским купцам из знаменитого города Сурожа, что в Крыму над морем стоит, а от степи стеной боронит себя неприступно. Там-то и прознал он от русского купца Некомата про дорогу на Русь. Помощи просил у "его, клялся служить ему, коль поможет бежать, до того дошло, что под крестное целованье запродал себя для верности. Заманчиво было купцу заполучить себе хорошего мастера, но убоялся, корыстная душа, прямую помощь дать, как уговаривались: не укрыл в телеге, не схоронил в сундуке с двойным дном ничего, лишь сунул немного серебра, указал дорогу — беги, испытывай судьбу! Загорелся. Поначалу всё просто казалось: вышел за город, изловил в табуне коня — и был таков. Только недаром генуезцы держат прилежную стражу по стенам, а кроме той стражи рассыпали по степной луке — один конец у моря, другой коней у моря — поселения грозной генуезской пехоты — железная подкова в степи. Эта безлошадная сила не раз бивала самих татар, не воины звери учёные, многооружные, бесстрашные и злые, вот и пройди сквозь них, там зайцу не проскочить, а человеку где ж! Разве что под землёй, кроту уподобясь... Только как ни стереги, а уж коль заскулило сердце по земле родной — утечёт пленник или сгинет.