Читаем Длань наказующая. Файл №214 онлайн бесплатно

Родительско-учительский комитет Средней школы Кроули Милфорд-Хэйвен, Нью-Гемпшир 23 сентября, 19.42 Скучно.

Трое мужчин и женщина сидели по сторонам стола, просторного, как бейсбольное поле. Электрический свет, натужно претендуя на способность создавать уют, окатывал липа, и плечи, и пустынную столешницу с одиноко торчащей посреди мертвой свечой в тяжелом подсвечнике; по низу стен грязными сугробами стыла мгла. Неторопливо клацали из сумрака старинные часы, каждой превращенной в звук секундой равномерно и прямолинейно издеваясь над дерганым ритмом изломанного века. Скучно.

— Ну, что? Все — за?

— Да, — ответил за всех учитель химии, маленький лысый Пол Витарис.

Да, подумал он. Да. Будь все проклято, да. Всегда — да. Разумеется — за. Куда и зачем провалилось благословенное, вихрем взвившееся время, когда все и всегда были против? Марш на Капитолий; братание с «Черными пантерами»; бравурное сожжение повесток, со стопроцентно американским электромеханическим радушием приглашающих повидать мир во вьетнамских джунглях; и гитары, гитары, гитары. Мы хотели перемен. Мы ждали перемен. Каждой клеточкой кожи, каждой капелькой крови… каждым толчком сердца и каждым биением вен. И, переплетая руки, ряд за рядом упоенно раскачивались на многотысячных митингах, растворяясь во всемогущей громаде, которой подвластно будущее; сотрясая мир простой мелодией: уи шэлл оверка-ам, уи шэлл оверка-ам са-а-амдэй… Вот тебе твой оверкам.

Оверкиль. Вся жизнь — оверкиль.

Зачем жить, зачем вообще мучиться и слой за слоем терять кожу и плоть в нескончаемо дребезжащей соковыжималке бытия, если мне никогда, хоть из кожи вылези вон, никогда не купить яхту?

Хотя бы такую, как Джонсы в восемьдесят седьмом…

Что есть, то и пребудет уже во веки веков, до конца. А чего не было, — того уже никогда не будет. Все исчислено, Валтасар, все взвешено. И все разделено.

— Теперь так. Это весьма существенно. Я попрошу вас это себе отметить и довести до сведения остальных. Начиная с понедельника беговая дорожка на школьном стадионе будет закрываться в восемь тридцать вечера, а не в десять, как прежде.

Все еще красивая, импозантная Дебора Браун, заботливая и требовательная мать одной из лучших учениц выпускного класса, кивнула с понимающим видом.

— Осень, — произнесла она сожалеюще и чуть брезгливо.

Скучно.

Скоро настанет ночь. Муж, сопя и глупо хихикая, снова навалится слева. Всегда, из года в год — слева. Правая рука — ей под плечо, левой за ягодицу или за грудь; и — сверху, слева. Хорошо хоть, что коротко. И дергаясь, хрюкая, кончая, обязательно скажет: сладкая ты моя уточка.

А ей немедленно мерещилась — из года в год мерещилась, из года в год — настоящая жареная утка, жирная, с хрустящей аппетитной корочкой, с белым мясом, тающим на зубах… и сладкая, как патока! Джизус, как она ухитрялась из года в год, из вечера в вечер сдерживать судороги рвоты, вызываемые отчетливым вкусом сладкой жирной утки, вспыхивавшим во рту всякий раз, когда этот похотливый и немощный козел кончал! Ее за этот нескончаемый героизм Пурпурным Сердцем наградить пора бы! И после смерти похоронить на Арлингтонском кладбище! Из года в год… Сколько раз она ему говорила, умоляла, заклинала звать ее как-то иначе, или хотя бы молчать, если мозгов не хватает придумать что-то поаппетитнее; сколько раз он клятвенно обещал ей… но — все забывал, тупица, глухарь, когда из него брызгало. И только опять: уточка ты моя сладенькая! Джизус… Ей давным-давно уже хотелось сунуть под подушку, скажем, ножницы и, когда муж снова навалится слева, следуя примеру невзрачной женщины из захолустья, в одночасье ставшей известной всему свету героиней борьбы за женские права, отчекрыжить козлу все под корень. Но не хватало духу, — и она ненавидела себя за слабость. Духу хватало лишь мыть кости мркь-ям в разговорах с подругами — в супермаркете, в парикмахерской, у массажиста; и, послушав подруг, она убеждалась, что малодушна не она одна, что, если бы духу хватило у всех, кто жаждет, — половина мужчин главной страны мира запела бы сладким тенором.

От такой жизни можно осатанеть, подумала она — и усмехнулась про себя, неожиданно осознав, какая получилась игра Можно. Что я и сделала.

— У кого есть какие-то вопросы? Проблемы? Прежде чем мы закруглимся, можно обсудить.

— Да, — сказал учитель литературы, долговязый Пит Калгани. — Да. Есть проблемы.

Есть, есть, есть проблемы. Например: почему сквозь белоснежный лист чистой бумаги перестали просвечивать иные миры? Почему его чреватая вселенской бесконечностью чистота сделалась не более чем бессодержательной белизной, на которой просто-напросто ничего не написано? Почему мне рке не хочется на ней что-то написать?

Есть проблемы. Почему божественное «у вашей двери шалаш я сплел бы, чтобы из него взывать к возлюбленной» теперь представляется выспренной сентиментальной галиматьей, в которой нет ничего от реальной жизни? А почему и когда сделалось заболтанной и претенциозной чушью то, от чего когда-то священный трепет пробегал по коже и по душе: «Всё королева Маб. Она пересекает по ночам мозг любящих, которым снится нежность, горбы вельмож, которым снится двор, усы судей, которым снятся взятки, и губы дев, которым снится страсть»? Почему все более и более естественными, подчас даже вполне осмысленными, кажутся вопросы учеников, никто из которых ни разу не спросил о замысле автора, о стиле, о композиции… «А правда, что Шекспир был педиком и смуглая леди сонетов — это на самом деле граф Чичестер… Рочестер… ну… правда?» «Мистер Калгани, скажите честно: Марк Твен всю жизнь клеветал на американский образ жизни и американскую мечту потому, что был евреем?» «Достоевский и Солженицын стрелялись на Блэк-Ривер действительно из-за этой телки, Натальи Как-Ее-Там или старого эпилептика просто-напросто нанял Кэй-Джи-Би, пообещав снабжать его нашим новейшим лекарством?»

А попробуй ответь как-нибудь не так, усмехнись, дай хоть на миг понять, насколько тебя коробит от этаких познаний, — балбесы назавтра же с искренним негодованием настучат в совет попечителей, и полгода будешь потом отмазываться, пресмыкаться и извиняться за неуважительное отношение к полноправным учащимся гражданам…

Всё королева Маб…

Или, как написал кто-то из удручающе однообразных великих русских — еще до президентства Вудро Вильсона, кажется: «Скучно на этом свете, господа!»

— Какие?

Три пары глаз уставились на учителя литературы.

— Я слышал, — сказал он, заранее надев на губы снисходительную улыбку, — что наш учитель драмы Хауард Роберте хочет силами учеников поставить оперу «Джизус Крайст — суперстар».

— О!

Теперь заулыбались уже все.

— Хауард просто старается делать то, что нравится детям.

— Вот и я о том же, — сказала Дебора Браун. — Но эта пьеса никак не годится для нашей школы, — и она со значением заглянула в глаза каждому из мужчин.

Пол пожал плечами. Это выглядело так, словно не плечи поднимались, а маленькая голова едва не до самой плеши втягивалась в плечи.

— Если учитель хочет чем-то порадовать и развлечь молодежь, — сказал он, — пусть ставит «Эвиту» или «Бриолин».

Дебора кокетливо поджала губы.

— А разве там нет подтекста для взрослых? Председатель комитета Джим Осбери был человеком среднего роста и не слишком крепкого сложения, — но поражали аскетичность его неказистого лица и глаза, горящие фанатичным огнем. Он был, пожалуй, единственным человеком здесь, который ни на миг не ощущал скуки. Он твердо знал, впитав это знание с молоком матери: чтобы чувствовать себя выше всех, нужно совсем немного. В сущности, лишь одно: чтобы эти самые все — страшились тебя, и ненавидели тебя, и хотели с тобою покончить. Это уже само по себе заведомо делает их людьми второго сорта. Ибо они не знают, что боятся и ненавидят именно тебя. Боятся и ненавидят, — но сами не ведают, кого; трясутся ночами, по двадцать раз проверяя запоры и крючки на окнах перед сном, — но здороваются с тобою за руку, приветливо раскланиваются, беседуют о пустяках и делятся своими страхами, будто ты — всего лишь один из них.

Те, кто сидел с ним сейчас за одним столом, были, в сущности, лишь неофитами — пусть десять, пусть пятнадцать лет, все равно неофитами и не более; носителем и столпом был он один.

Молча переводя взгляд с одного лица на другое, он терпеливо дождался, пока члены комитета отсмеются. Чувствуя давление его взгляда, затих один, потом второй… В наконец наступившей тишине — лишь равнодушно клацали часы — он негромко сказал:

— А теперь мы помолимся.

— Джим, — попытался возразить Пол, — вот-вот начнется футбол!

Человек слаб, подумал Джим, и нужно быть снисходительным к его слабостям. Поэтому он даже не повысил голос.

— Это займет одну минуту.

— Мы и так уже давно не молились вместе, — поддержал председателя Пит.

Джим выждал еще мгновение, потом снова обвел присутствующих тяжелым взглядом.

— Пол, — мягко сказал он. Тот вздрогнул. — Пойди, запри дверь.

Маленький герой допотопных манифестаций, втянув голову в плечи, поднялся и, шаркая ногами, побрел поперек просторного кабинета к дверям. Джим достал зажигалку и, придвинув к себе свечу, зажег ее.

Пламя встало неестественно мощно и ровно и, казалось, с едва слышным слитным ревом, — словно выхлоп стартующего вдали «Атласа». В сумеречной глубине кабинета протяжно ударил засов.

Когда Пол вернулся и остался стоять возле своего стула, остальные тоже поднялись и уставились на длинную и тонкую, словно слепящее лезвие стилета, прорезь окостеневшего пламени. А по кивку Джима они неторопливо и веско заговорили слаженным, хоть и чуточку нестройным, хором:

— Во имя властелина тьмы! Во имя правителей земли и королей подземного мира! Повелеваю силам мрака поделиться со мною своим могуществом! О, властелин тьмы! Он могуществен! В длани его все, что наказует больно! Ад земной принадлежит ему и ад подземный принадлежит ему. Пусть праотцы наши с его соизволения сделают нас сильными. Слава, слава, слава властелину тьмы!

Под тонущим во мраке дубовым резным потолком перекатывалось потусторонне оглушительное и четкое эхо, колокольным гулом переполняя кабинет. Свеча рдяно сияла, словно топка.

Окрестности Милфорд-Хэйвена 23 сентября, 23.17

Мелкий осенний дождь нескончаемо шуршал по невидимой в темноте листве. Водяная пыль оседала на лицах и на руках и понемногу пропитывала одежду. Ноги то и дело проскальзывали на раскисшей от влаги земле. И, как ни старайся, как ни подсвечивай вниз фонариками, — не убережешься от ставящих подножки мучительно скорченных корней.

Лучше всего было бы сесть на «Харлея» и с воплем понестись по шоссе, пугая светофоры, и встречных, и поперечных, и всех, кто ложится спать за окнами придорожных домов, — так, чтобы треск разрывал небо и землю, как перепревшую холстину пополам. Но скелеты никак не наскребут капусты единственному сыну на долгожданный подарок.

Поэтому сойдет пока и эта ерундень.

Тем более, чем черт не шутит, вдруг она поможет добыть «Харлея» и без денег.

Андреа громко щелкнула светлым пузырем жвачки и спросила:

— Далеко еще?

Как не хочется делать аборт, в сотый раз думала она. И не то что страшно, а — противно. Унизительно. И очень скучно.

Вот бы эта штука получилась. Андреа даже хихикнула при мысли, что это может получиться. Ох, неужели это — может получиться? Я бы тогда заказала, чтоб стать снова девственницей.

А уже тогда дала бы Джерри Стивенсу.

— Где-то здесь, — сказал Джерри Стивене.

Мы обязательно должны натянуть этих «Атомных тигрят», думал он. Ну и что, что у них на левом краю Хартли такой великий? А я его натяну. Я ему просто ноги переломаю. И вот тогда все увидят, кто великий. Если мы их не натянем, я просто не знаю. Просто не знаю. Скучища смертная. Почему жизнь так устроена, что как следует оттянуться можно, лишь кого-нибудь как следует натянув? Вот бы этот хмырь и впрямь вылез из-под земли. Уж я-то знаю, что у него просить.

— Не где-то, — прихлебнув пива из жестянки, наставительно сказал Дэйв Дориан, мечтавший о «Харлее», — а вот прямо впереди. Считай, рке пришли, — он еще прихлебнул. Резинку он, когда делал глотки, языком отпасовывал за щеку. — Алтарь — это вон тот пень, — и он показал вперед бегучим лучом своего фонарика, мазнув пятном света кособокий, жутковатого вида черный пень посреди открывшейся в чащобе поляны. Сквозь луч острыми искрами пролетели слева направо мелкие бисеринки дождя.

— Мне страшно, — с вызовом заявила Кристиан.

Она не мечтала ни о чем. Просто дома было невыносимо скучно. Телевизор просто осточертел. И компьютер просто осточертел. И младший братец, дристун и плакса, осточертел вконец, особенно из-за каждодневного рефрена: «Ты уже большая, а он еще маленький, поэтому уступи…» Жаль, по описанному в книжке ритуалу не нужны жертвоприношения. Я рк знала бы, кого распотрошить!

Но теперь ей и дождь осточертел, и тьма, и сырость, и корни, и скользкая земля под кроссовками.

— Все будет о'кей. — уверенно сказал Дэйв. — Давайте по последнему глотку, и за дело.

Мальчишки хлопнули еще по жестянке пива, девочки разделили одну на двоих. Дэйв вынул из кармана свечу.

— Прикройте от дождя, — сказал он.

Он ловко вставил свечу в одну из замшелых расселин древнего пня, щелкнул зажигалкой — и едва успел отдернуть руку. Со скрюченного фитиля с готовностью хлестнул вверх жгучий гейзер огня, — будто зажгли сварочный аппарат.

— Ого, — удивленно сказал Джерри.

— Все о'кэй, — ответил Дэйв с таким видом, будто это он сам изготовил для сегодняшнего вечера столь особенную свечу. — Теперь каждый должен дать какую-нибудь личную вещь.

Ребята завозились по карманам.

— Ага… Вот сюда все, на алтарь кругом свечки. По четырем углам. Теперь разбиваемся по-, парно. Андреа, встань сюда, лицом к Джерри.

Джерри и Андреа встали вплотную, полуобнявшись. Джерри еще слегка потянул ее к себе. Андреа от души щелкнула пузырем резинки и сказал кокетливо:

— А мне это нравится.

Я так и знал, что лифчик она не носит, подумал Джерри. Интересно, а трусики? Наверное, трусики все-таки носит. С чего бы ей не носить трусики. Интересно, какого они цвета? Наверно, прозрачные. Совершенно прозрачные трусики. Сегодня посмотрю.

— Кэй, ты встань лицом ко мне, — продолжал распоряжаться Дэйв, извлекая из другого кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги. Развернул. Откашлялся. Держа листок одной рукой, другую положил на плечо Кристиан.

— Ты правда думаешь, что тут кто-то занимался черной магией? — спросила та.

— Несколько поколений, — почему-то немного волнуясь, сказал Дэйв. — Именно тут.