Читаем Дикий Порт (Райские птицы) онлайн бесплатно

По руинам бежала собака.

Холод шёл из чёрных щелей, холод и все запахи холода. С неба свет, и тепло, и смерть. Собака чихала, когда кислота и гарь били особенно резко. Спотыкалась, поджимала левую заднюю, встряхивала ушами, неуклюжая по-щенячьи: не волчья сестра овчарка, не огромный дог или мастино — толстый, весёлый, балованный английский коккер. Чёрная тина покрывала её от ушей до купированного хвоста, уже подсохшая, но всё ещё липкая. Цементная крошка въедалась меж пальцев. Бежать было неловко.

Но очень нужно.

С неба свет, и тепло, и смерть.

Душноватые, тянущие, как поводок, запахи остановили её. Собака всю жизнь прожила в доме, обоняние у неё было наполовину отбито, и она привыкла во многом полагаться на зрение и слух. Сейчас не шумели машины и люди, один только лес вдали, и видно было совсем не то, что раньше. Приходилось спрашивать нос: нос отвечал, что она пришла на место.

Пусто, никого. А с неба свет.

Собака задрала морду.

Четыре луны светили — мелкие, вроде теннисных мячиков. Мимо них, быстро затухая, неслась вверх одинокая искра.

Вдруг напал чих. Порыв ветра принёс кисло-горький кусок запаха, острый, как сломанная ветка под лапой. Но вместе с ним шёл и другой, нежный, тающий… Собака встряхнулась, гавкнула пару раз, поскребла землю.

Она. Хозяйка. Миска, щётка, сладкая голая рука. Тепло. И с неба тепло.

Пробраться в щель оказалось непросто. Мешали раскормленные бока-подушки. Собака едва не застряла, но всё же вырвалась, ободравшись, злая и кричащая от боли. Милый запах стал сильнее, в нём слышалось теперь другое, будто повёрнутое вкось, но собака не умела этого понимать. Она была очень домашней.

Она попыталась лизнуть руку хозяйки, но наткнулась на кость и мясо. Такая кормёжка выпадала нечасто, несмотря на всю хозяйкину доброту и щедрость. Жадный рык поднялся внутри. Давний голод разом обжёг желудок и подкатил к горлу. Здесь было совсем темно, но всё равно хотелось оттащить мясо в сторону, чтобы никто не отнял. Только поняв, что мясо очень большое, и с места его не сдвинуть, собака легла, урча, и начала грызть. От сытости ей стало тепло, страх истаял, и короткая память очистилась. Больше не было страшного, от которого она, не выдержав, побежала в липкое чёрное болото за край посёлка. Собака не видела самого страшного, но были грохот, и паника, и яркие вспышки, а потом появился запах. Вкусный, вязкий, жаркий, он и сейчас оставался кое-где, не торопясь уходить. Собака зафыркала, уловив его, уже исчезающий.

И запахи людей исчезали тоже. Но было мясо.

Если бы собака умела думать, то подумала бы, что её тошнит.

От страха.

С неба свет, и тепло, и смерть.

В небо все люди.

Бросив свой кусок, собака вылезла наружу. Небо на востоке светлело, одна из лун уже пропала за горизонтом. В серой заре поднимались тонкие нити дыма — что-то горело, и оттуда пахло кислым. Ещё пахло лесом, чужим лесом, в котором не было и не могло быть волков.

От чёрной тины всё чесалось. Люди ушли, все люди, которые были. До последнего. Больше нет.

Собака села. Понюхала воздух.

Завыла.

В ходовой рубке ракетоносца, выполняющего тактическую задачу, по уставу не положено находиться посторонним. Исключения не предусмотрены.

Первый пилот молчал. На мониторе перед ним вместо звёздной карты или хотя бы заставки с галактиками и туманностями восседал в лотосе длинноухий идам. Монитор имитировал гигантский овальный иллюминатор, и оттого казалось, что идам снаружи, из космоса, заглядывает в рубку. Это могло бы наводить на мысли, но в рысьих пилотских глазах стояло лишь отражение божества и ничего более.

Первый был буддист и нарушения устава переносил стоически. Зато второй пилот ненавидел морковку. Сопя злобно, он ёрзал в кресле, вцепившись в сальные подлокотники. Надежды, что визитёр удалится тихо, почти не оставалось. Встречаться с ним глазами было опасно, но не коситься украдкой через плечо второй не мог. Нервы. Свербела мысль, что даже капитан, будь он в рубке, не решился бы связываться с чудовищным гостем.

Нарушитель устава мучения второго пилота игнорировал и с таким вкусом хрупал своей чёртовой морковкой, что выносить это становилось совершенно невозможно. Даже первый, явно пытавшийся замедитировать, периодически вздрагивал и с укоризной косился на идама, не выполнявшего своих прямых обязанностей.

Идаму, впрочем, было без разницы.

Второй не вынес.

— Что ты всё морковь жрёшь?! — заорал он, развернувшись вместе с креслом так резко, что едва не описал полного круга. — Ты что, заяц?!

— Да, — флегматично ответил нарушитель и посмотрел сначала на початый корнеплод, а потом на пилота. — Я заяц-убийца.

Первый вздохнул. Если Лакки Джек хочет быть боевым зайцем, он им будет. Это все знают. Возражать Лакки — как пытаться раскрутить колесо сансары в обратную сторону: толку-то?

То ли второй вывел Джека из равновесия, то ли Джеку надоело стоять и смотреть. На какой-то неприятный миг второму показалось, что сейчас Лакки усядется в капитанское кресло, но кощунства не случилось.

Вышло хуже.

Джек прошёл к центральному монитору и хозяйственно пощупал предмет, свисавший перед тем с потолка.

Первый пилот сморгнул и выключил идама.

Второй пилот задумался, не засветить ли Лакки в морду: будучи с ним одного роста, но вдвое хлипче, он рисковал попасть в медотсек, причём не своим ходом, и всё-таки…

— Это что за бублик? — тем временем продолжал Лакки.

— Не трожь! — по-гадючьи прошипел второй.

— Чего? — удивился Джек.

Повеяло нехорошим.

— Сержант, — мирно сказал, вставая, первый пилот, — не надо другому человеку трогать удачу. Её тратит, понимаешь?

Джек поскрёб небритость.

— У меня в детстве тоже такой был, — сообщил он, толкая большим пальцем игрушечный «Миллениум Фалкон». — Только побольше. С метр в поперечнике. И ещё надувной Чубакка.

— А надувной Амидалы у тебя не было? — злобно спросил второй.

Лакки посмотрел на него, и второй печально заткнулся.

Серый пластмассовый кораблик слабо покачивался над головой сержанта.

— Патрик, — ласково сказал Джек, — не горюй. Не отъем я твою удачу. Он меня ей только польза прибудет — я знаешь какой удачливый? Я от таких скорбей живой остался, что черти в аду копыта съели с досады. Во!

И Лакки выпятил подбородок, предъявляя знаменитую художественную роспись — вражескими когтями по физии.

«Это его медаль», — подумалось Патрику.

Наград сержант не имел.

— А из офицеров тебя всё равно разжаловали, — заметил первый пилот, поддерживая беседу в избранном Джеком тоне.

— А за общую аморальность, — с удовольствием сказал Лакки. — Я ею, может, горжусь! — но распространяться на этот счёт не стал.

Издёрганный Патрик прежде уже пытался подавать рапорт насчёт бесчинств Лакки. Капитан выслушал его, установил тяжёлый квадратный подбородок на сплетённых пальцах и сказал, что не примет. А когда пилот задохнулся от возмущения, скучным голосом объяснил.

После эвакуации Первой Терры лейтенанта Лэнгсона представляли к награде. Всех представили, кто уцелел из терранского гарнизона: немногих. Но Лакки хорошо знал, по чьей вине ему пришлось проявить героизм. И, к несчастью, этому уважаемому человеку случилось проходить мимо него по коридору.

Лейтенанта укатали быстро. Даже история о RHH-40/8-2, где Счастливчик со своими парнями сумел захватить рритский корабль без помощи биологического оружия, скрутив врагу грандиозный кукиш, исчезла из сетевых архивов армейских журналов. Помнить-то её помнили, но…

Патрик устало напомнил себе, что сержант Лэнгсон опасен не только для своих.

Оптимизма не внушило.

Первый пилот занимал стратегическую позицию в кресле вполоборота, следя за тем, чтобы маньяк Лакки не облапал ещё раз священную посудину Хана Соло.

— Гады, сволочи, — сказал Лакки беззлобно. — Погоны сняли, а насчёт резьбу с рыла убрать — на это, говорят, страховки нет.

— Не замечал, что б ты жаловался.

— Девки млеют. Видно же, что когтями приласкали… — и Лакки тепло улыбнулся чему-то своему, нутряному. — Только бриться неудобно.

— А ты кремом. Депилятором.

— Что я, баба?

Первый отметил, что увлечённый беседой Лакки постепенно теряет интерес к драгоценной удаче, и, мысленно извинившись перед идамом, с головой окунулся в сансару.

— Любят тебя девки, а? — это вышло не слишком естественно, но Лакки сошло.

— Ага, — хмыкнул тот, оттаивая. — Где поймают, там и любят…

— А чего сюда пришёл? Устава не нарушал давно?

— Ты это к чему? — двинул бровью Джек.

— А рыжая-то?

— Какая рыжая?

— Как какая? Венди.

Джек демонстративно сплюнул, жутковато поиграв шрамами на лице.

— Стер-рва. Ходит, сиськами светит…

— Не дала ещё? — ядовито спросил Патрик.

— Щас я тебе дам, — щедро посулил Лакки. — В бубен. С руки. И будешь ты у меня наместо надувной Амидалы. Рыжая там со своим животным милуется, а я к различной фауне, вот беда-то, равнодушен. И зоофилок тоже не очень уважаю.

— Ну ты это… не надо, — вклинился первый. — Она оператор, ей положено.

— Зоофилить-то? Или над людьми измываться?

— За животным следить.

— А тебя как звать-то? — вдруг обнаружил Лакки провал в памяти. — Забыл. Ты ведь япошка у нас? От япошек всё зло.

— Я не японец, — со сверхчеловеческим спокойствием ответил первый пилот. — Меня зовут Маунг Маунг Кхин.

— Ты меня что, тупым считаешь? — гавкнул Джек. — Чего повторяешь два раза?

— Не считаю. Имя такое.

Лакки хмыкнул и отгрыз кусок морковки. Первый пилот думал о том, как полезно уметь контролировать собственный пульс, и что техники существуют, но где же взять время, да и без наставника ничего не добьёшься. Кажется, уже семнадцатый дубль: сержант забывает, как Маунга зовут, подозревает в нём ненавистного «япошку» и обдаёт шутливой агрессией. Утомило адски. Кхин искал утешения в мысли, что хотя бы серьёзно настроенного Лакки ему видеть не доводилось.

Человек, способный сойтись с ррит в рукопашной и остаться в живых.

И даже в относительно целых.

Джек Лэнгсон по кличке Счастливчик.

Не зли его.

Маунг подозревал, что на самом деле Счастливчик так выражает свою симпатию. Лакки не хотел его смерти и даже как-то напился пьяным в компании своего закадычного дружка Крайса по кличке Крайс-воздвигнись, старшего офицера Морески и Кхина.

— Лакки, — тоскливо сказал Патрик; Маунг едва не прицыкнул на него вслух: не к месту, не вовремя! — Ну Лакки, ну что ты шляешься-то сюда? Я понимаю, Венди достала уже. Ну сходил бы на кухню, к кэпу бы в гости сходил, на тренажёры бы сходил…

О’Доннелл допускал ужасный, гибельный промах. Он считал Лэнгсона тупым агрессивным психом и разговаривал с ним сообразно своим представлениям о психах. Он даже не понимал, что Маунг сделал бы такого типа на счёт три, — но Джек был не просто умён, он был дьявольски умён.

И агрессивен.

Насчёт психа у Кхина имелись сомнения.

Лакки не только знал много умных слов — он ими выражался. Длинными, художественно выстроенными фразами. Даже ругался он театрально и так замысловато, что порой сказанное не усваивалось с налёту. Джеку нравился имидж психа и придурка, потому что вообще нравился чужой страх. Но если он понимал, что личина больше не внушает веры, и если его это не тревожило, то мог расслабиться и заговорить на нормальном для себя языке. То есть на трёх языках сразу. Двумя из них были человеческий и матерный, но третий…

Джек Лэнгсон, отморозок и сквернослов, знал латынь.

— По морде тебе сходить могу, — предложил отморозок и медленно моргнул. На иссечённой роже расплывалась чеширская улыбка. Светло-серые глаза, словно раскалённые добела, смотрели с бугристой маски двумя ножами.

«Драки хочет», — в тоске подумал Маунг и тут же понял, что ошибся. Если б Лэнгсон хотел размять мышцы, то сцепился бы со своими, такими же могучими и страшными космопехами. Уж нашёл бы повод.

Сейчас Счастливчик хотел безнаказанно поиздеваться.

«Это Венди его достала», — решил первый пилот.

— Не надо, — сказал он буднично.

— Чего? — удивился Лакки.

— Ну вот побьёшь ты Патрика, — предположил Маунг. — Ляжет он в медотсек. А у нас бой, насильственная стыковка. Упаси удача. И финал всем, Джек.

— Умный ты, Маунг, — сказал Лакки.

— Есть немного, — смиренно отвечал пилот.

Кхин читал выложенные в общий доступ отчёты военных ксенологов. Судя по ним, общение с пленными ррит во многом напоминало его попытки совладать с Лакки.

— Ну ладно, — сказал Джек. — Пойду, убью кого-нибудь.

На самом деле у него просто кончилась морковь.

Кхин проводил Лэнгсона взглядом. Когда двери за его спиной сошлись, Патрик издал тихий стон.

— Заткнись, — сквозь зубы велел Маунг.

— Удачу залапал, — почти всхлипнул Патрик. — Ну зачем, зачем мы его пустили?

— А как бы ты его не пустил? — хмуро спросил Кхин. — У него красный маркер.

Патрик беззвучно сплюнул.

Маунг вздохнул и отвернулся к мёртвому монитору. Лучше не думать о возможных последствиях. В конце концов, из колеса сансары ему ещё долго не вырваться. Это тело — лишь одно из многих.

Ракетоносный фрегат «Миннесота» покидал сектор KLJ-58/8. За кормой оставалась планета того же номера, единственная в секторе пригодная для жизни. Месяц стандартного времени назад там располагалась колония, по документам — с «большим потенциалом». До войны планета претендовала на звание Терры-4. Она и сейчас могла бы претендовать, — изобильная водой, с прекрасным климатом, — но вот потенциала не было, потому что колония кончилась.

Маунг Маунг Кхин, первый пилот, вернулся к созерцанию идама в окне-мониторе. Неожиданно для себя он задумался о погибшей удаче рейса, и было это очень неприятно. Кхин не чувствовал себя готовым к перерождению. Тогда он подумал о ещё одной удаче, которой Авалокитешвара в своём невероятном милосердии осенил «Миннесоту», и немного успокоился. К последнему оружию нельзя обращаться попусту, по мелочи, но если перед кораблём и впрямь поднимется смерть, то ей противостанет она. С тем Кхин закрыл глаза и обратился мыслями к «Сутре сердца».

Патрик О’Доннелл, второй пилот, по-прежнему мучился предчувствиями. Бесстрастный сосед окончательно ушёл в себя. Маунга Патрик уважал так, как мало кого на свете, даже больше, чем капитана и маму, и если бы первый смилостивился, сказал что-нибудь успокаивающее, так О’Доннелл и сам бы посмеялся над дурной приметой. Но Маунг молчал. Второй помялся в кресле, запустил вне расписания проверку доступной сканерам зоны и принял, наконец, решение: отправился жаловаться капитану.

Джек Лэнгсон, командир приписанного к «Миннесоте» взвода космопехотинцев, шагал по центральному коридору к жилым отсекам.