Читаем Диаспора онлайн бесплатно

Зарубежная фантастика

Грег Иган

ДИАСПОРА

Москва «М.И.Ф.»

Перевод К.Сташевски

Общее замечание

Стандартное время Коалиции Полисов отсчитывается в единицах тау (т, мн. ч. тау) по системе, принятой 1 января 2065 года по универсальному времени, эквивалент 1 тау в реальном времени зависит от аппаратного обеспечения конкретного полиса. По мере распространения Коалиции значение тау уменьшалось и стабилизировалось примерно в 2750 году, когда ограничителями технологии выступили уже только фундаментальные законы физики. Субъективная продолжительность этой единицы времени индивидуальна, зависит от архитектуры разума конкретного гражданина полиса, но для г рубого пересчета применяются следующие соотношения полисных и плотских единиц:

1 тау = 1 сек субъективного времени = 1 мсек реального времени после 2750 г.

1 килотау = 15 мин субъективного времени = 1 сек реального времени после 2750 г.

100 килотау = 1 день субъективного времени = 1 мин 40 сек реального времени после 2750 г.

1 мегатау = 10 дней субъективного времени = 16 мин 40 сек реального времени после 2750 г.

1 гигатау = 27 лет субъективного времени = 11 дней 14 часов реального времени после 2750 г.

1 терагау = 27 тыс. лет субъективного времени = 32 года реального времени после 2750 г.

Стандартной полисной единицей измерения масштабов окружения является дельта (8). Другой универсальной единицы - большей или меньшей - не существует. Допустимы дробные и умноженные в некоторое число раз дельты. Обычная высота иконки гражданина полиса составляет 28.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Ятима изучала раскрашенное допплеровскими сдвигами звездное небо вокруг полиса, прослеживая стелющиеся по небесной сфере от расширения до схождения концентрические цветовые волны. Онона¹ представила себе будущее завершение долгой погони и задумалась, как тогда им самим себя отрекомендовать. Конечно, конца и края вопросам не предвиделось, но поток информации не мог быть и однонаправленным. Если Алхимики потребуют ответа на вопросы вроде Почему вы преследуете нас? Зачем вы забрались в такую даль? — где бы онона могла начать рассказ?

Ятиме доводилось читать истории, сочиненные еще до Вне-исхода и рассчитанные на один-единственный уровень восприятия. Примитивные фантазии о людях, неделимых, точно кварки, и планетных цивилизациях, подобных ни больше ни меньше - в себе самих имеющим причину и суть вселенным. Ни егоё собственный жизненный путь, ни история Диаспоры как целого не укладывались в опорные рамки этой картины. Реальный мир полнился большими и маленькими структурами, простотой (или сложностью) превосходящими то незначительное ответвление, где окопались разумные существа и построенные ими социумы. Поверить, что за пределами этого ответвления не найдется ничего интересного, можно было, только подхватив острую форму масштабно-категориальной близорукости. Заживо похоронить себя в замкнутом мирке синтетических виртуальностей совсем несложно. Плотники не обладали врожденным иммунитетом к такой близорукости, да и большинство жителей полисов, которым случалось выглянуть за пределы родного пространства, — тоже. Несомненно, и в истории Алхимиков случались эпидемии этого заболевания.

И, уж конечно, от внимания Алхимиков не ускользнули столь же величественные, сколь и безжизненные механизмы астроинженерии, приведшие Диаспору к Стрижу и даже дальше. В свете этого, пожалуй, стоит переформулировать их вероятные вопросы. Наверняка они спросят нечто вроде: Почему вы забрались так далеко? Зачем вставши далеко позади своих же сородичей?

Ятима не осмелилась бы ответить за своего попутчика, но что до негоё самой, то ответ завел бы Алхимиков на противоположный край масштабной линейки, в области столь же крохотные, сколь и просто устроенные.

ОРФАНОГЕНЕЗИС

Полис Кониси², Земля. Стандартное время Коалиции 23 387 025 000 000. Универсальное время 11:03:17.154, 15 мая 2975 года.

Концепторий представлял собой неразумное программное обеспечение, возрастом не уступавшее самому полису Кониси. Основной задачей его было дать гражданам возможность продолжить себя, породив отпрысков. Дитя могло иметь одного родителя, двух или двадцатку, будучи сформировано отчасти по их образам и подобиям, отчасти же в согласии с осознанными корректировками, отчасти - волею случая. Но иногда - очень редко, не чаще раза в тератау, - концепторий производил на свет сироту³.

Каждый гражданин полиса Кониси, родившийся на его территории, происходил из умосемени, последовательности кодовых инструкций, выступавшей цифровым аналогом генома. Первая партия умосемян была перекодирована с ДНК основателей полиса несколько веков назад, с изобретением Формовки-языка программирования, позволявшего пересоздать на базе программного кода основные нейроэмбриологические процессы. Любая такая кодо-трансляция, впрочем, страдала от неизбежных неточностей, накапливающихся несовершенств; приходилось опускать избыточные биохимические детали в угоду более широкой функциональной

эквивалентности, так что в полной мере разнообразие структур плотского генома на программной основе воспроизведено быть не могло. Учитывая, что изначальный генетический пул и так не отличался чрезмерной вариативностью, а карты, основанные на ДНК, рано или поздно устаревали, концепторий должен был вносить в новые умосемена вариации и отслеживать их результаты. Отбросив любые перемены, концепторий рисковал бы столкнуться со стагнацией; безоглядно же принимая их - подверг бы опасности здоровье новорожденных.

Умосемя полиса Кониси состояло из миллиарда кодовых полей. Короткие сегменты, каждый длиной шесть битов, содержали самые простые кодовые инструкции. Несколько десятков инструкций образовывали базовую формовочную последовательность: подпрограмму, активируемую в ходе психогенеза. Взаимодействующих формовочных подпрограмм насчитывалось пятьдесят с лишним миллионов, так что предсказать эффекты случайных виртуальных мутаций было весьма затруднительно; в большинстве случаев единственным надежным способом оценки их последствий оставался прогон каждого шага программы, какой должно было выполнить само мутировавшее семя. Естественно, что такой эксперимент ничем не отличался от проращивания этого семени, создания разума, и, следовательно, ничего не доказывал. Накопленные концепторием данные и их перекрестные соотношения принимали форму аннотированных карт конисиан-ского умосемени. Карты высшего порядка были многомерными и отличались крайней структурной сложностью; их информационная емкость на много порядков превосходила таковую для самого семени. Однако существоваала и одна простейшая карта, применяемая жителями полиса для калибровки концептория и мониторинга его развития на протяжении веков: на ней миллиарды кодовых полей были сведены к широтам, а шестьдесят четыре базовых кодовых инструкции играли роль меридианов. Любое индивидуальное семя можно было представить себе как зигзагообразный путь от верхнего к нижнему полюсу этой карты, на котором из каждого инструкционного поля черпалась определенная порция генезис-кода.

Хотя только одна кодовая совокупность вела к успеху психогенеза, на карте существовали и другие пути — некоторые сходились к одиноким островам или узким полуостровкам, остальные терялись в океанской синеве. Эти инфраструктурные цепочки лежали в основе ментальной архитектуры, общей для всех граждан. Ими описывались как изначальные дизайнерские схемы, так и детали подсистем жизнеобеспечения.

Карта представляла великое разнообразие возможностей, на ней можно было отыскать как плотные континентальные массы, так и раскиданные островки архипелагов. Поведенческие кодовые поля давали выбор из имеющегося разнообразия кодов — в каждом случае с известным результатом для структуры развивающегося сознания, причем последствия выбора варьировали от экстремальных сдвигов темперамента и эстетического восприятия до тонких вариаций нейронной архитектуры, отличий между которыми было, пожалуй, меньше, чем между соседними линиями на плотской ладони. Они отмечались оттенками зеленого и либо резко контрастировали с содержимым кодовой ячейки, либо почти сливались с ним.

Оставшиеся незадействованными поля, где вносимые в семя изменения еще не были полностью покрыты тестами, а значит, и недоступны точным прогнозам, классифицировались как инде-терминированные. Испытанный же код - закартированная территория — помечался серым по белому, уподобляясь горному пику, пронзающему нагромождения облаков, что тянулись к востоку ли, к западу от вершины. Дальнейшая детализация на современном уровне тестирования была невозможна. Что бы ни скрывалось под облаками, существовал единственный путь с ним ознакомиться - из первых рук.

Когда концепторий наделял жизнью сироту, все характеристические поля геноструктуры, во всей их изменчивости, инициировались валидными кодами методом случайного выбора: за неимением родителей, которых стоило имитировать или удовлетворять. Для этого концепторий выбирал тысячу индетерминированных полей карты и обрабатывал их по одному и тому же алгоритму, а именно, тысячекратно встряхивал стаканчик квантовых костей и прокладывал случайный путь через неопознанную территорию. Каждая сирота была такой terra incognita и ее исследователем, посланным закартировать неведомые земли, одновременно.

Концепторий помещал новосозданную сироту в центр мат-копамяти, то есть - создавал в вакууме нулей одинокую инфо-ленту и предоставлял ей разворачиваться. Для себя самого семя ничего не значило. C тем же успехом оно могло быть последней в морзянке, летящей через безвидную пустоту космоса к далеким звездам, чередой точек и тире. Но матка - виртуальная машина, разработанная специально для того, чтобы выполнить заложенные в семени инструкции, — содержала десятки дополнительных надстроек, слоев программного кода, увязанных с конструктами полиса, опорные решетки молекулярных переключателей, мельтешивших в неустанном танце перемен. Последовательность битов, строка пассивных неразумных данных, ни на что не была способна. Она ничего не изменяла. А вот попав в утробу маткопа-мяти, семя оказывалось в идеальном согласовании с нерушимыми бессловесными закономерностями и правилами, что лежали на много уровней ниже. И, подобно перфокарте, вставленной в жаккардов станок, семя из абстрактного сообщения становилось частью самой машины.

Стоило матке считать семя, как первая формовочная последовательность индуцировала каузальные перемены в окружающем инфопространстве, заполняя его простым структурным мотивом данных. То была простая, вмороженная в инфоткань числовая стоячая волна, вырубленная из пустоты, как миллиард идеально идентичных песчаных барханов, выстроившихся друг за другом. Позиция каждого отличалась от соседствующих вверх или вниз по склону - и в то же время гребни оставались идентичны в целом. Маткопамять с пространственной точки зрения была трехмерной, а числа, сохраненные в каждой ячейке, присовокупляли четвертое измерение. Итак, песчаные дюны эти оказывались четырехмерны.

Вторая волна следовала наискось к первой, модулированная так, что вершины одинаковой высоты преобразовывались в ряд постепенно понижавшихся курганов. За ней третья. За той четвертая. Они обогащали первозданный мотив, усложняя и дробя его симметрию; определяли направления, выстраивали градиенты, настраивали масштабную иерархию.

Сороковая волна прокатывалась через абстрактную топографию, где и следа не осталось от кристаллоподобной регулярности зародышевого рисунка. Гребни и борозды ее были столь же замысловаты, как завитки отпечатка пальца. Не каждую точку, впрочем, стоило счесть уникальной - однако структурная сложность была вполне достаточна, чтобы лабиринт этот мог стать опорой и фреймворком для чего угодно. И тогда семя посылало инструкции сотням копий себя самого, раскиданным по свежека-либрованному окружению.

На второй итерации маткопамять загружала в себя все реплики семени - сперва инструкции, посылаемые ими, в точности совпадали с данными первого прогона. Затем одна из инструкций обращалась к точке, где каждое считанное семя вынуждено было

И

бы запустить ускоренную перемотку последовательности кодов вплоть до следующей мотивоячейки, сцепленной с фоновым узором данных. То была последовательность холмов и курганов совершенно определенной формы — узнаваемой, но не уникальной, - но каждое семя упало на свое место, каждая локальная версия ландшафта была размещена по-особому. Маткопамять приступала к считыванию инструкций из различных частей каждого семени. Все они, как и прежде, сохраняли идентичность, но теперь каждое было окружено индивидуальным набором формовочных последовательностей, из которых в будущем должны были возникнуть специализированные участки психобластулы — эмбрионального сознания.

Технология восходила к началу времен: недифференцированные стволовые клетки распускающегося цветка следовали само-загруженным мотивам, выраженным градиентами химического окружения, развиваясь в пестики или тычинки, лепестки или плодосоцветия; куколка насекомого, основываясь на градиенте белковой концентрации, «определяла», какие каскады генетических последовательностей запустить и что оформить из бесструктурной массы — брюшко, дыхательное горло или головку. Цифровая версия эмбриогенеза, разработанная конисианцами, использовала очищенную вытяжку процесса: начинала с четкой разметки инфопространства, затем позволяла локальным меткам выполнить самораспаковывающиеся из семени инструкции, активировала и отключала по мере надобности специализированные подпрограммы и подпрограммы подпрограмм, и так цикл повторялся на все более мелких масштабах, пока самоподобие не трансформировало первичный грубый набросок рождающейся структуры в работу филигранной точности.