Читаем Девушка нелегкого поведения онлайн бесплатно

Легкокрылая богиня Ника была тут совсем ни при чем. Нику Лосовскую назвали этим именем в честь славного черноморского города-порта Николаева.

Тридцать лет назад незамужняя Никина мама — скрипачка — гастролировала в тех краях с ленинградским театром оперетты. Попав из ветрено-промерзшей северной весны прямиком в настоящее лето, она с наслаждением окунулась в ароматы моря и роз и охотно отдалась прочим южно-украинским соблазнам. Вернувшись в Ленинград, одинокая скрипачка подумала-подумала и сказала своему «гастрольному» ребенку жизнеутверждающее «Да!»

Ника Лосовская выросла и без отца, и без переживаний по поводу его отсутствия. Подобно своей тёзке — летучей посланнице Олимпа — она тоже любила всё крылатое: бабочек и чаек, самолеты и мечты… Сейчас, в приветливый октябрьский день последней осени второго тысячелетия, она сидела на скамеечке у памятника Пушкину рядом с музеем русского искусства. Почти ясное питерское небо осеняло поэтического гения нежнейшими переливами бирюзы и аквамарина. Запрокинув голову, Ника наблюдала за плывущими в небесной вышине фрегатами, каравеллами, яликами — настолько запали ей в душу морские пейзажи, которыми она только что любовалась на выставке Айвазовского.

Нагретый солнцем кленовый лист покружил перед бронзовым носом Пушкина и изящно спланировал прямо в руки девушки (Нику пока еще редко называли по-взрослому — «женщиной»). Она бережно разгладила его на ладони и загрустила. Муж Ники был далеко от нее, фантастически далеко. Вчера она послала ему очередное письмецо с большими и маленькими новостями. Но туда, куда уехал ее Вовка, вести добираются, наверное, не скоро…

Домой Ника возвращалась пешком — очень уж не хотелось расставаться с сегодняшним небом, с ощущением покоя и переполненности нежной синевой.

Зайдя в квартиру, она как-то сразу очутилась на диване и мягко поплыла в обволакивающую зыбкую дремоту…

Совсем некстати затренькал телефон.

— Господи, — простонала Ника, не успевшая доплыть даже до первого сновидения. — Ухитришься раз в жизни заснуть средь бела дня, так тут же объявятся завистники!

Звонил давний приятель Семен Мармеладов. Он был посвящен в культурные планы Ники и интересовался впечатлениями от выставки Айвазовского, на которую хотел пойти со своей супругой в ближайший уикенд.

— Ой, Сёмка, я такая уставшая и сонная… Подробный отчет тебе завтра предоставлю, — пробормотала Ника. — Сейчас скажу только одно: я была приятно удивлена.

— Чем? — встрепенулся Мармеладов.

— Ну, ты же знаешь мою тягу ко всему неопределенному, абстрактному… Мне казалось раньше, что «Девятый вал» — это слишком уж натуралистично и скучно, прямо как телевизионная реклама «Галина Бланка буль-буль!». А тут, в музее, я впервые внимательно посмотрела на эти «буль-буль»… И обнаружила, что морские пейзажи Айвазовского очень даже романтичны и таинственны. Вот только жаль, что развесили их впритык друг к другу — тесно им там, как селедкам в бочке. Шуму моря негде разгуляться.

Никин друг Сёмка именовался полностью Семеном Семеновичем Мармеладовым, а отцом его был — представьте себе! — эфиоп.

Более тридцати лет назад далекая Эфиопия осваивала, как и Россия, очередную стадию социализма и активно засылала свою смуглолицую молодежь на учебу в российские вузы. Некий Менелик Балча обучался как раз в то время в Ленинградском технологическом институте на одном факультете с милой русской девушкой Леночкой Мармеладовой — будущей матерью нашего героя. Между ними случился роман, стремительный и волнующий, такое иногда бывает.

Конечно же, Менелик знал о мощном вкладе своей отчизны в судьбу русской поэзии. Эфиопские студенты, учившиеся в России, гордились соотечественником Абрамом Ганнибалом, прадедом Александра Сергеевича Пушкина, и продолжали славную традицию слияния российско-африканского генофонда. Когда растерянная Леночка Мармеладова сообщила Менелику о своей беременности, парень сохранил спокойствие и, казалось, даже обрадовался.

Уже была запланирована интернациональная свадьба, но случилось непредвиденное. Отдыхая в родной стране на очередных студенческих каникулах, Менелик полюбил эфиопку. Сразу после этого Леночка Мармеладова, бывшая уже на четвертом месяце непростого положения, получила однозначную отставку.

«Эфиоп твою мать!» — выругался в сердцах Леночкин папа, Семен Семенович Мармеладов, узнав о коварной измене несостоявшегося заморского зятя. Новорожденному внуку он дал собственные имя, отчество и фамилию и чуть не продал сгоряча семейную дачу в Суйде под Питером, где по роковому совпадению жил когда-то в своем имении и там же был похоронен Ганнибал — знаменитый сородич предателя-зятя.

Поостыв, Мармеладов-старший ограничился тем, что лет на пять переселил собрание сочинений Пушкина из книжного шкафа в пыльную кладовку со старьем. Впрочем, позже он вернул его на законное место и даже выставил в первый книжный ряд вместе с любовно собранными трудами по генеалогической истории пушкинской семьи и путеводителями по загадочной стране Эфиопии.

Юный Семен Мармеладов был, в отличие от дедушки-тезки, азартным и непоседливым, шкодливым и изобретательным — в общем, заметно и уверенно выделялся на фоне положительного, медлительного и несколько застойного мармеладовского семейства. Он с детства мечтал о профессии сыщика-одиночки, став очередной жертвой обаяшек Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро. Будучи молодым человеком, он уже обладал всеми данными, необходимыми для этого очень увлекательного занятия. Он был умен, смел и вырастил рельефную мускулатуру — специально для поимки опасных преступников в условиях повышенной сложности. Но поскольку определялся он с выбором образования и будущей профессии еще в советские времена, то остановился на менее изысканной специальности следователя.

Вместе с ним подалась на юридический факультет и Ника Лосовская. Сделала она это, естественно, по большой любви. Но не к юриспруденции, а к бывшему соседу по школьной парте Семену Мармеладову. У девушки не было в наличии всех тех замечательных качеств, которыми блистал ее друг, однако он уверил ее, что хорошему кабинетному юристу достаточно просто светлой головы и естественной любви к правопорядку — не всем же гоняться за бандюганами по пересеченной местности! Кому-то нужно после успешной поимки этих субъектов определять им достойную меру наказания.

Нику такие доводы убедили и успокоили. Она не представляла себе послешкольной жизни без Семена и уже совсем скоро они опять сидели рядышком на одной скамье, но уже не в классе школы-десятилетки, а в студенческой аудитории — усердно конспектируя лекции маститых юридических преподавателей.

Надо сказать, что Семен Мармеладов имел по жизни массу переживаний и эффектных недоразумений из-за симпатичной, но весьма специфической внешности (его кожа была гораздо светлее, чем у эфиопа-папочки, но всё же достаточно смуглой), а также из-за своей фамилии. Потомком знаменитой Сонечки Мармеладовой его дразнили совсем недолго — только в период программно-школьного изучения трудов Ф.М. Достоевского. Зато по забывчивости или для прикола его сладкую фамилию перекраивали и переиначивали все кому не лень. Он был то Конфеткиным, то Шоколадкиным, а порою даже Твиксом — с Марсом и Баунти в придачу.

На втором курсе университета Семен завел себе еще одну симпатию. То же самое произошло и с Никой. Новые любовные отношения возникли у них настолько синхронно, что всё обошлось без ахов и обид — наши герои остались близкими друзьями. Закончив юрфак, Сёмка женился на яркой и звонкой девушке Стелле. Ника юридический факультет так и не закончила, ей предстояло еще поучиться на искусствоведческом в Академии художеств, уйти и оттуда, пережить несколько нудных романов, прежде чем она встретила того, кого считала теперь своей судьбой — несравненного Вовку Иванова…

Нике здорово повезло с солнечной прогулкой в музей: на следующее утро питерские небеса вернулись к более привычному для них беспросветному существованию. Открыв глаза и в полной мере осознав это, Лосовская не долго противилась унынию природы: она решила не вылезать из постели до очередного погожего дня. Однако вскоре ее пораженческие настроения были прерваны бесцеремонными телефонными трелями.

— Эй, травяная вдовушка! Подъем!

Опять звонил Сёмка Мармеладов, явно со своего правоохранительного поста.

— А почему это, позволь узнать, я — «травяная»? — прохрипела низким после сна голосом Ника. — И почему «вдовушка»?

Семен простодушно расхохотался:

— Именно так в стране Англии обзывают соломенных вдов, то есть женщин, покинутых легкомысленными мужьями на неопределенно долгий срок… Ника, я хочу тебя кое о чем порасспросить.

— Ну, заезжай, поболтаем… — промямлила она, окончательно просыпаясь. — Только дай мне минут сорок одеться-умыться. Быстрее вряд ли смогу: вялая я сегодня, как вареный удав.

— Ладно, Никуша, я буду через часок-другой. Раньше все равно не получится. Так что ты не торопись, можешь даже дневные новости по телевизору посмотреть.

Положив телефонную трубку, девушка откинула груду одеял, соскочила с кровати и, как солдат по сигналу тревоги, молниеносно облачилась в шерстяные колготки, пару толстых носков, лыжные штаны и свитер. Несмотря на очевидный осенний дубак, отопление в Никином доме включать не спешили. А электрический обогреватель, прописанный у нее на антресолях, состарился настолько, что в один прекрасный, но зябкий день навсегда отказался от своих прямых обязанностей.

«Вот чукчам сейчас, наверное, было бы классно», — поежилась Ника, а потом прогарцевала на кухню, пытаясь отбросить мысль о рукавичках и шапочке как совсем уж малодушную.

Посидев на кухне минут двадцать, она слегка оттаяла — благодаря зажженной на все конфорки газовой плите и чашке горячего жасминового чаю. Потом подумала: а с чего это вдруг Сёмка предложил до его прибытия ознакомиться с телевизионными сплетнями? Он ведь прекрасно знает, что она смотрит их не чаще раза в год — и то лишь вынужденно, в гостях, где неудобно переключаться без спросу на другие каналы.

Ника заинтригованно хмыкнула и отправилась в комнату. Местные новости шли уже полным ходом. Инфляция, безработица, коррупция, проституция… Ничего новенького!

На телевизоре дрались за почетное место Никины кошки — Просто Мария и Луиза-Фернанда. Победила, как всегда, дородная Мария. Она растянулась над светящимся экраном, мгновенно расслабилась и удовлетворенно прищурила роскошные янтарные глаза. Вторая кошка устроилась на диване под Никиным бочком и мелодично замурлыкала, усыпляя разомлевшую после чая хозяйку. Голос телеведущей как-то сам собой стал успокоительно затихать и удаляться. И вдруг…

После очередной городской новости Ника ощутила, что глаза ее округляются. Ну и ну! Оказывается, сегодня утром, еще до открытия музея русского искусства, в одном из его залов был найден труп неизвестного мужчины. Из-за этого музей начал принимать посетителей на два часа позже обычного.

Прослушав этакое «культурное» сообщение, девушка впала в полузабытье — но не блаженное и уютное, как утром в постели, а напряженное и малоприятное. Она вновь и вновь воображала распростертое на музейном полу тело с кровоточащей — от пули, ножа? — раной. По охристо-золотистому паркету растекается, как в замедленной съемке, жуткая багровая лужа… Кровь проникает в узкие щели между паркетными дощечками и застывает там, как зловещее желе в формочках… А ведь только накануне Ника беззаботно прогуливалась по залам этого музея и, если встречала там иногда какие-то драмы, то лишь нарисованные, а потому нереальные и совсем не ужасные.

Да, похоже, все-таки придется выдать Семену подробный отчет о вчерашнем культпоходе. Но вряд ли его заинтересует ее частное мнение о композиционных и колористических особенностях музейных шедевров.

Размышления Ники прервал дверной звонок. Зайдя в прихожую и оглядев мощную многослойно-трикотажную экипировку подруги, Мармеладов ехидно захихикал:

— Ты что, мать, роль капусты в любительском спектакле репетируешь?

— Издевайся, издевайся, товарищ Сникерс, — буркнула Ника и потянула его к домашнему термометру.

— О-ля-ля… — смутился пристыженный Семен. — А у нас дома батареи уже третий день жаром пышут — прямо как сковородки в аду. Соболезную и забираю свои гадкие насмешки обратно. Народ исключительно правильно подметил: «Холод — не тетка» (Мармеладов обожал перекраивать популярные русские пословицы и поговорки).

Ника провела приятеля в единственно теплое помещение двухкомнатной квартирки — кухню — и налила в огромную, лично мармеладовскую чашку ароматного чайку. На этой пузатой белой чашке, смахивающей на детский ночной горшок, красовалась надпись «Scotch Broth», что в переводе с английского формально означало «шотландский суп», а неформально — «перловую похлёбку».

— А покрепче у тебя ничего нет? — невинно прошептал Сёмка после первого же обжигающего глотка.

— Не рановато ли, господин следователь, для возлияний? Да еще и в рабочее время?!

— Фу ты, глупая, я же кофе имел в виду! С каких это пор ряды алкоголиков пополнились по твоей милости лично мною?

— Не будешь капустой обзываться! — фыркнула Лосовская. — Ты же знаешь, что мы с Вовчиком чай предпочитаем. А банка гостевого кофе недавно закончилась… Так что, извини, в качестве альтернативы могу предложить только хлорированную водичку прямо из-под крана.

— Ну хватит ершиться, Никуша! — притворно рассердился Мармеладов. — Ты в своем женском одиночестве, без обожаемой усатой половины, обидчивая до маразма стала.

— Да дело не только в Вовке… — протянула Ника. Хотя дело было именно в нем, а точнее, в его отсутствии. — Ты давай, Сёма, поближе к фактам. Я ведь сообразила, зачем ты ко мне пожаловал, потому как поинтересовалась, по твоей ненавязчивой подсказке, городскими новостями по телеку.

— Ну, здорово! Значит, ты уже в курсе дела. Сейчас поведаю тебе совершенно обалденные подробности. «На труп» нас вызвали ни свет, ни заря. А я, как назло, почти до утра не спал — футбольный матч по НТВ смотрел… Ну так вот. Примчались мы в музей. Заруливаем в зал Айвазовского и видим следующую живописную картину…