Читаем Девушка напротив онлайн бесплатно

Чтобы изменить документ по умолчанию, отредактируйте файл "blank.fb2" вручную.

Джек Кетчам

" Девушка напротив "

Скажи мне, бравый капитан,

Отчего нечестивцы настолько сильны?

И как могут спокойно ангелы спать,

Когда горит свет на крыльце Сатаны?

Том Уэйтс

Никогда не хотелось услышать мне

Девичьих криков в чьем-нибудь сне...

The Specials

Душа под бременем греха не может спастись бегством.

Айрис Мердок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Думаете, вы знаете, что такое боль?

Поговорите с моей второй женой. Она знает. Или думает, что знает.

Когда ей было лет девятнадцать-двадцать, она вмешалась в драку между двумя котами — ее собственным и соседским — и один из них бросился к ней и вскарабкался по ней вверх, как по дереву, оставляя глубокие раны на бедрах, груди и животе — эти шрамы сохранились и по сей день. Она так перепугалась, что повалилась назад, прямо на мамин антикварный буфет начала столетия, разбила ее лучшую десертную тарелку из керамики и содрала шесть дюймов кожи с ребер, а котяра ринулся вниз — комок зубов, когтей и шипящей ярости. Пришлось наложить тридцать шесть швов, если не ошибаюсь. И несколько дней она пролежала в горячке.

Моя вторая жена утверждает, будто знает, что такое боль.

Да что она вообще знает, эта женщина?

***

Эвелин, моя первая, пожалуй, подобралась к этому знанию поближе.

Перед ней часто предстает такая картина.

Ранним летним утром она едет на взятой напрокат «вольво» по скользкой от дождя трассе, рядом сидит ее парень. Едет медленно и осторожно, потому что знает, каким вероломным может быть дождь, только что пролившийся на раскаленную дорогу. Ее обходит «фольксваген», который тут же идет юзом. Задний бампер с наклейкой «Свобода или смерть» заносит, и он целует радиаторную решетку «вольво». Нежно, как любимую. Остальное довершает дождь. «Вольво» кружится, сворачивает и соскальзывает с дорожной насыпи, и внезапно она и ее возлюбленный падают в пустоту, делаются невесомыми, а машина кувыркается, и верх становится низом, а потом снова верхом, а потом снова низом. В какой-то миг рулевое колесо ломает ей плечо. Лобовое стекло дробит запястье.

Потом движение прекращается, она смотрит вверх и видит педаль газа над головой. Она ищет взглядом любимого, но его там больше нет; он исчез; фокус-покус. Она нащупывает дверь со стороны водителя, выползает на промокшую траву, понимается на ноги и вглядывается в дождь. И вот она картина, что возвращается к ней снова и снова: кровавый куль, освежеванный, с содранной заживо кожей, лежит перед машиной в брызгах стекла, искрящегося красным.

Этот куль — ее возлюбленный.

Так что она знает лучше. Пусть даже пытается забыть то, что знает —пусть даже может спать по ночам.

Она знает, что боль — не просто следствие ранения, ушиба или еще чего-нибудь в этом роде, не просто реакция тела на любое посягательство на плоть.

Боль может пробраться в тебя снаружи. Я имею в виду, иногда боль — то, что можно увидеть.

Боль в жесточайшем, чистейшем виде. И эту боль не унять ни таблетками, ни сном, ни даже шоком или комой. Стоит раз увидеть — и боль уже у вас внутри. И отныне боль — это вы сами. Отныне в вас поселился длинный белый червь, он грызет и пожирает вас, растет и заполняет ваши внутренности, пока однажды утром вы не закашляетесь, и тогда покажется бледная головка твари, болтающаяся во рту, словно второй язык.

Нет, мои жены не знают. Не совсем. Хотя Эвелин к этому довольно близка.

Но я знаю.

Вам придется мне поверить.

Я знаю это уже давным-давно.

***

Я стараюсь не забывать, что тогда мы были детьми, всего лишь детьми. Боже мой, да мы едва выросли из своих енотовых шапок, как у Дэви Крокетта.1 Совсем зеленые. Трудно поверить, но сейчас я — тот же самый, что был тогда, разве только маскируюсь. У детей всегда есть второй шанс. Мне приятно думать, что я своим воспользовался.

Хотя после двух разводов, весьма неприятных, червь все еще меня гложет.

Тем не менее, мне нравится вспоминать пятидесятые — эпоху бредовых репрессий, секретов, истерии. Я думаю о Джо Маккарти, хотя едва ли могу припомнить, чтобы думал о нем в те дни; разве только удивлялся, почему папа каждый день на всех парах мчится с работы домой, чтобы посмотреть по телевизору очередное заседание Комиссии,2 посвященное Холодной войне. Об учебных тревогах, проводимых в школьном подвале, и фильмах про ядерные испытания, что нам показывали — тех самых, где манекены разлетаются по макетам жилых комнат, распадаясь на куски, и горят. Об экземплярах «Плейбоя» и «Мэнс Экшн», завернутых в вощеную бумагу и спрятанных за речкой, которые быстро плесневели, да так, что к ним и прикоснуться было противно. Вспоминаю, как преподобный Дитц из Лютеранской церкви благодати Божьей осудил Элвиса, когда мне было десять, и рок-н-ролльное безумие на шоу Алана Фрида на «Парамаунт».

Я говорю себе: происходило нечто бредовое, и нарыв на теле Америки вот-вот должен был лопнуть.

Это творилось повсюду, не только в доме Рут, но везде.

И в какой-то мере это смягчает нашу вину.

Вину за нами содеянное.

***

Сейчас мне сорок один. Родился в тысяча девятьсот сорок шестом, через семнадцать месяцев после того, как мы сбросили бомбу на Хиросиму.

Матиссу как раз исполнилось восемьдесят.

Я делаю сто пятьдесят штук в год, работая на Уолл-Стрит. Дважды женат, детей нет. У меня дом в Раи и квартира, предоставленная мне компанией, в городе. Обычно я езжу на лимузине, хотя порой передвигаюсь на собственном голубом «мерседесе».

Может быть, я женюсь снова. Женщина, которую я люблю, ничего не знает о том, что я сейчас пишу. Не знают и мои бывшие. Сомневаюсь, что расскажу ей когда-нибудь. Зачем? Я щедр, заботлив, успешен и внимателен к другим, что еще нужно?

Разве только с того самого лета тысяча девятьсот пятьдесят восьмого, когда Рут, Донни, Уилли и все остальные познакомились с Мэг Лафлин и ее сестрой Сьюзен, в моей жизни все пошло наперекосяк.

Глава вторая

На речке я был один. Распластался на Большой Скале животом вниз, с жестянкой в руках. Ловил раков. Двое уже томились в банке побольше, стоявшей позади. Малыши. Я искал мамашу.

Речка весело бежала, обтекая меня со всех сторон. Я болтал ногами над водой, наслаждаясь ее прохладой. Вода была холодной, солнце — теплым.

Зашелестели кусты, и я посмотрел вверх. С берега мне улыбнулась самая красивая девчонка, какую я когда-либо видел.

У нее были длинные загорелые ноги и длинные рыжие волосы, собранные в хвостик. Одета в шорты и выцветшую блузку с вырезом на шее. Мне было двенадцать с половиной. Она была старше.

Помню, как я улыбнулся ей в ответ, хотя редко радовался незнакомцам.

— Раки, — сказал я и вытащил банку из воды.

— Правда?

Я кивнул.

— Большие?

— Эти — нет. Но тут и такие имеются.

— Можно посмотреть?

Она по-мальчишечьи прыгнула с берега на ближайший камень в ряду, зигзагом пересекавшем речку поперек течения. Не присела, а наклонилась к земле и махом перескочила три фута. На миг остановилась изучить ряд, а потом переправилась на Скалу. Я был впечатлен. Она идеально держала равновесие и ни разу не осеклась. Я подвинулся, чтобы она могла устроиться. Внезапно меня обдало ее чистым, приятным ароматом.

У нее были зеленые глаза. Она осмотрелась.

Тогда для всех нас Скала являла нечто особенное. Она торчала прямо посреди реки, на самом глубоком месте, в прозрачной и быстрой воде. На ней можно было уместиться вчетвером — если сидя, и вшестером — стоя. Ей доводилось бывать пиратским кораблем, «Наутилусом» капитана Немо, каноэ индейцев племени ленни-ленапе — всем, чего душа пожелает. В тот день глубина реки была около трех с половиной футов. Казалось, девушке тут хорошо, и она совсем не боялась.

— Мы зовем ее Большой Скалой, — сказал я. — Ну, звали. Когда мелкие были.

— Хорошо тут, — сказала она. — Можно посмотреть раков? Я - Мэг.

— Я - Дэвид. Конечно.

Она склонилась к банке. Время шло, а мы молчали. Потом она выпрямилась.

— Класс.

— Я их просто ловлю, посмотрю немножко, а потом отпускаю.

— А кусачие они?

— Большие кусаются. Но не сильно. А маленькие просто пытаются сбежать.

— На омаров похожи.

— Ты что, никогда не видела раков?

— Не думаю, чтобы они встречались в Нью-Йорке. — Она засмеялась. Я пропустил ее смех мимо ушей. — Зато там есть омары. Вот они кусаются будь здоров.

— А дома их держать можно? Ну, их же нельзя держать как домашних животных, да?

Она снова рассмеялась.

— Нет. Их едят.

— Раков тоже нельзя. Они мрут. День-два, и привет. Но я слышал, что их тоже едят.

— Честно?

— Ага. Некоторые. В Луизиане, или Флориде, или где-то там.

Мы заглянули в банку.

— Не знаю, — сказала она с улыбкой. — Там и есть-то почти нечего.

— Давай поймаем большого.

Мы лежали на Большой Скале бок о бок. Я взял банку и опустил обе руки в воду. Нужно было переворачивать камни по одному, медленно, чтобы не замутить воду, и держать банку наготове для того, кто бросится из-под камня наутек. Было так глубоко, что я закатал рукава финки по самые плечи, и сразу же застеснялся своих длинных костлявых рук. По крайней мере, такими они мне казались.

Вообще-то, рядом с ней я чувствовал себя довольно странно. Неуютно, но меня переполняли чувства. Она была не такая, как другие знакомые девчонки, не такая, как Дениз и Шерил из нашего квартала, или даже как девчонки в школе. Начнем с того, что она была в сто раз их всех симпатичней. Даже красивее самой Натали Вуд.3 Наверняка она была еще и умнее любой из моих знакомых девчонок, искушеннее в житейских делах. Она жила в Нью-Йорке и ела омаров. И двигалась точно, как мальчишка. И была сильной и грациозной.

Из-за всего этого я разволновался и упустил первого рака. Не сказать, чтобы огромного, но больше тех, что уже поймал. Тот попятился под Скалу.

Мэг тоже захотела попробовать. Я отдал банку.

— Нью-Йорк, да?

— Ага.

Она закатала рукава и окунула руки в воду. И тут я заметил шрам.

— Ого, а это что?

Шрам начинался от локтя левой руки и шел до самого запястья, словно длинный извивающийся червь.

Мэг перехватила мой взгляд.

— Авария, — сказала она. — Ехали на машине.

Она снова посмотрела в воду. Там мерцало ее отражение.

— Ого.

Но ей, похоже, не хотелось об этом говорить.

— А еще есть?

Не знаю, почему шрамы так очаровывают парней, но факт остается фактом: они привлекательны, и я ничего не мог с этим поделать. Не мог заткнуться, пусть и прекрасно понимал, что тему лучше закрыть. Я смотрел, как она перевернула камень. Под ним ничего не оказалось. Но она все проделала правильно и не замутила воду. Я подумал: она само совершенство.

Она пожала плечами.

— Парочка. Этот самый большой.

— Можно посмотреть?

— Нет. Не думаю.

Она засмеялась и эдак по-особому на меня посмотрела. До меня дошло, и я ненадолго заткнулся.

Она перевернула еще один камень. Ничего.

— А она сильная была? Авария.

Мэг не ответила, и я ее за это не винил. Я почувствовал, как нелепо, и глупо, и беспардонно это прозвучало, как только открыл рот. Я покраснел, но она этого, к счастью, не видела.

А потом она поймала.

Камень откатился в сторону, и рак задом наперед заполз оттуда прямо в банку, и все, что нам оставалось сделать — вытащить ее.

Она слила немного воды и наклонила банку к свету. Вы бы видели, как красиво раки отливают золотом. Рак задрал хвост, поднял клешни, и гордо зашагал по дну банки, высматривая, с кем бы подраться.

— Поймала! — воскликнул я.

— С первой попытки!

— Здорово! Какой здоровый!

— Давай бросим к остальным.

Она медленно слила воду, чтобы не потревожить рака, и когда воды осталось на дюйм или около того, шмякнула его в большую банку. Парочка, что уже сидела в банке, быстро освободила ему место. Это было хорошо, потому что иногда раки убивают друг друга, да, убивают себе подобных, а те двое были совсем еще малыши.

Вскоре новенький успокоился, и мы уселись понаблюдать за ним. Он обладал некой первобытной, смертоносной красотой. Панцирь очень красивого цвета и гладкий-прегладкий.

Я сунул было палец в банку, чтобы снова его раздразнить.

— Не надо.

Ее рука очутилась на моей. Холодная и нежная. Я вынул палец.

Предложил ей пластинку «Ригли», и взял одну себе. Потом мы немного помолчали и слушали ветер, что со свистом носился в высокой траве у берега и шелестел в кустах у реки, полной вчерашнего дождя. Молчали и жевали.

— Ты же их отпустишь? Обещаешь?

— Конечно. Я всегда отпускаю.

— Хорошо.

Она вздохнула и поднялась на ноги.

— Мне пора. Нам надо пройтись по магазинам. Но сначала я хотела тут осмотреться. У нас там, понимаешь, лесов не было. Спасибо, Дэвид. Было здорово.

Она была на полпути к берегу, когда я решил ее окликнуть.

— Эй! Куда пора? Куда ты идешь?

Она улыбнулась.

— Мы живем у Чандлеров. Сьюзен и я. Сьюзен — это моя сестренка.

Тут и я подскочил, словно меня дернули за невидимую нитку.

— У Чандлеров? У Рут? Мамы Донни и Уилли?

Мэг добралась до берега, повернулась и уставилась на меня. И что-то в ее лице внезапно изменилось. Появилась настороженность.

Это меня остановило.

— Ага. Мы — троюродные. Я Рут вроде как племянница.

Ее голос мне тоже показался странным. Безразличным — словно кое-что мне знать не следовало. Словно она говорила мне одно, и в то же время скрывала другое.

На миг это привело меня в замешательство. Думаю, она тоже смутилась.

Я впервые видел, как она смущалась. Даже если принимать во внимание ту историю со шрамом. Но я не стал беспокоиться.

Потому что дом Чандлеров стоял рядом с моим. Следующий справа.

А Рут… Рут была крутая. Пусть даже ее дети бывали порою теми еще придурками. Рут была крутая.

— Эй! — сказал я. — Мы соседи! Мой дом рядом, коричневый такой.

Я проследил, как она поднимается по берегу. Добравшись до вершины насыпи, она обернулась, и улыбка, и тот чистый, открытый взгляд, как тогда, когда мы сидели на Скале, снова к ней вернулись.

Она помахала ручкой.

— Пока, Дэвид.

— Пока, Мэг.

Класс, подумал я. Невероятно. Я снова ее увижу.

***

То была первая подобная мысль в моей жизни. Теперь я понимаю.

В этот день, на Скале, я лоб в лоб столкнулся со взрослением в лице Мэган Лафлин, незнакомки двумя годами старше, незнакомки с сестрой, секретом и длинными рыжими волосами. Это показалось мне настолько естественным, что я совсем не волновался и даже был весьма доволен встречей, не говоря уже об открывшихся возможностях. Когда я думаю об этом, я ненавижу Рут Чандлер.

***

Рут, ты в ту пору была великолепна.

Я много о тебе думал — нет, я тебя изучал, да, я зашел так далеко, я зарылся в твое прошлое, и однажды припарковался у обочины Говард-авеню, возле того самого офисного здания, о котором ты так часто нам рассказывала, где ты вела свои чертовы делишки, в то время как наши парни сражались с Гитлером на Войне Во Имя Конца Всех Войн, Часть Вторая4 — у того места, где ты была крайне необходима, до тех пор, «пока солдатики не поперли домой» — так ты говорила, да? — и ты вдруг не вылетела с работы. Я припарковался там, а здание оказалось совсем заурядным, Рут. Оно выглядело запущенным, унылым и скучным.

Я ездил в Морристаун, где ты родилась, и там тоже ничего не было. Разумеется, я не знал, где стоял твой дом, но не увидел ни твоих великих несбывшихся надежд, рожденных здесь, в этом городке, не увидел богатства, которым тебя осыпали родители, не увидел твоего безумного разочарования, ничего не увидел.