Читаем Девочка в стекле онлайн бесплатно

Несколько дней назад я сидел у окна моей комнаты и подсчитывал количество успокоительных таблеток, пальмированных за прошедшие три месяца. Пусть пальцы у меня и дрожат, но я обнаружил, что это малоосмысленное действие может быть полезно для трюков, основанных на ловкости рук. В разгар этих подсчетов я случайно выглянул в окно и увидел прекрасный летний день. В кронах деревьев, высаженных по краям маленького дворика, играл ветерок, и их листья — серебристые с внутренней стороны — посверкивали на солнце. Тогда-то я и заметил яркую желтую бабочку, которая пролетела мимо и уселась на голове бетонной Богородицы, расположившейся среди красочных цинний, посаженных этой весной медицинской сестрой Кармен. Оранжевая точка с нижней стороны ее крылышка поведала мне, что это желтушка, Colias eurytheme.

Вид этого прекрасного существа тут же напомнил мне о моем благодетеле и приемном отце Томасе Шелле, и воспоминания унесли меня в юность, в иную, далекую страну. В тот день я просидел долгие часы, вспоминая ряд событий, случившихся шестьдесят семь лет назад — в 1932 году, когда мне было семнадцать. С тех пор прошли и обратились в прах десятилетия, не говоря уже о близких людях и личных мечтах, но все же это далекое время материализуется передо мной, как беспокойный дух в спиритическом сеансе, требующий выслушать его историю. Конечно, теперь, держа перо в руках, я лишен выбора — приходится быть медиумом его истин. Я прошу вас об одном: верить.

Когда вдова Моррисон начинала плакать, она непременно пукала, и пук ее был похож на протяжный и низкий зов из могилы. Ох и трудно это было — не расхохотаться, но я изо всех сил держался под моим тюрбаном. Нет-нет, рассмеяться Онду́ никак не мог; Онду — это я, мудрец, духовный учитель субконтинента.

Мы сидели в темноте кру́гом, держась за руки и пытаясь вступить в контакт с Гарфилдом Моррисоном, давно почившим мужем вдовы. Он должным образом отдал богу душу, наглотавшись горчичного газа в траншее во Франции. Томас Шелл, главный режиссер представления, сидел напротив меня в свечном мерцающем свете, словно кладбищенский король, — глаза закатились, по смертельно бледному лицу видно, что к нему пришел самый жуткий кошмар.

Справа от меня, крепко держась за одетый в перчатку муляж руки, торчавший из моего рукава, сидела сестра вдовы, Луквир, худая, высохшая, высоченная старуха, увешанная алмазами. Зубы ее выбивали дробь. Рядом с ней сидела молодая красивая племянница (я забыл ее имя), и я бы предпочел, чтобы за мой протез держалась она.

С другой от меня стороны сидела сама вдова, а между нею и Шеллом — Милтон, жених племянницы, этакий типичный саркастический скептик. Во время нашей предварительной встречи со вдовой он сообщил, что сомневается в наших способностях; вот уж верный последователь Даннинджера и Гудини.[1] Шелл спокойно кивнул, выслушав это признание, но ничего не сказал.

Долго ждать не пришлось — Гарфилд вскоре появился, о чем стало известно по свече в центре стола: она начала оплывать, а пламя заплясало.

— Ты здесь? — воскликнул Шелл, высвобождая ладони из хватки тех, кто сидел по бокам от него, и воздевая перед собой руки.

Он сделал паузу в несколько секунд, чтобы усилить напряжение, а потом из-за левого плеча Милтона раздались бормотание, ворчание, стон. Милтон резко повернул голову — посмотреть, что это такое, но ничего, кроме воздуха, не увидел. Племянница вскрикнула, а вдова произнесла:

— Гарфилд, это ты?

После этого Шелл широко открыл рот, испустил мучительный вздох, и оттуда выпорхнула громадная коричневая бабочка. Она облетела стол, задев ресницы юной девушки, отчего та в отвращении тряхнула головой. Посидев несколько мгновений на платье вдовы, прямо над ее сердцем (куда ранее Шелл незаметно капнул сахарного сиропа), она принялась кружить вокруг свечи. Стол немного двинулся, и послышался ритмический звук, словно кто-то стучал по столешнице костяшками пальцев. Что, впрочем, отвечало действительности: это я стучал снизу по столешнице костяшкой большого пальца ноги.

Темноту заполнили ужасающие рыдания — то был знак для меня; я медленно повел рукой под пиджаком, потянулся пальцами к воротнику, где с моей шеи свисал кулон, и развернул его наружу обратной стороной, где под стеклом был портрет Гарфилда. Пока собравшаяся семья глазела, как мотылек все приближается и приближается к своей огненной гибели, Шелл включил маленький фонарик у себя в правом рукаве, а левой рукой принялся накачивать резиновый мячик, прикрепленный к тоненькому шлангу под пиджаком. Из отверстия в бутоне цветка на его лацкане заструились разреженные пары воды, создавая в воздухе над столом невидимый туман.

Бабочка нырнула в пламя, и оно с треском полыхнуло, послав к потолку тоненькую струйку дыма: в этот момент на мой кулон упал луч света из рукава Шелла, а я чуть подвинулся, чтобы картинка с кулона отразилась в сгустках пара над столом.

— Я здесь, Маргарет, — раздался загробный голос из ниоткуда и отовсюду.

Над нами материализовался туманный образ Гарфилда. Он хмурился, глядя из небытия: верхняя губа оттопырилась, ноздри расширились, словно и в потусторонней жизни он был осведомлен о скорби своей жены. Сестра вдовы посмотрела на него, квакнула по-лягушачьи и шлепнулась физиономией об стол. Сама же вдова отпустила мою руку и потянулась к строгому лику.

— Гарфилд, — сказала она. — Гарфилд, я тоскую по тебе.

— И я по тебе, — изрек призрак.

— Ты страдаешь? Как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке. Здесь все хорошо.

— Как я могу быть уверена, что это и в самом деле ты? — спросила вдова, прижимая руку к сердцу.

— Ты помнишь тот летний день у залива, когда мы нашли синюю бутылку и я сказал, что люблю тебя?

— Ах! — воскликнула она. — О да, я помню.

Призрачный образ медленно рассеялся.

— Не забывай меня, — затихая, сказал голос. — Я тебя жду…

Милтон, которого потрясло происходящее, выговорил, заикаясь:

— Кажется, тут идет дождь.

Шелл уголком рта возвестил:

— Это всего лишь осадки эктоплазмы.

Тут пришла в себя сестра вдовы. Раздался голос племянницы:

— Дядя Гарфилд, у меня есть вопрос.

К сожалению, дядя Гарфилд испарился. Он больше не сказал ни слова, и несколько секунд спустя стало ясно, что он исчез и не появится. Прямо перед Милтоном из темноты на стол упала дохлая крыса — он вскрикнул и подался назад, потом вскочил со стула.

— Это что значит? — закричал он Шеллу, указывая на длиннохвостое острозубое тельце. Глаза у него вылезли из орбит, а волосы стояли дыбом.

Шелл смотрел прямо перед собой.

Милтон повернулся и посмотрел на меня как раз в тот момент, когда я прятал липовую руку под пиджак. Не будь он так напуган, наверное, заметил бы, что мой левый рукав пуст.

— Мой благородный мистер Милтон, — сказал я со своим лучшим бомбейско-бруклинским акцентом, — мертвые говорят на символическом языке.

— Мы продвинулись вперед, миссис Моррисон, — пояснил Шелл.

— Как я вам признательна за то, что вы вызвали его ко мне. Уж и не знаю, как я смогу вас отблагодарить.

— Я не прошу ничего, кроме платы.

И оплата за полчаса работы была весьма щедрой. Мы стояли у парадной двери особняка, и Шелл запихивал пачку денег в карман пальто, а другой рукой держал пальцы вдовы, целуя тыльную сторону ее ладони. Я терпеливо ждал (да и кто я такой — всего лишь помощник великого человека), но внутри у меня все горело от желания поскорее оказаться дома и вымыть голову, на которой лежала дохлая крыса.

— Вы непременно должны вернуться, — настаивала вдова.

— Я сделаю это с огромным удовольствием, — заверил Шелл.

Немного раньше, когда мы стояли в прихожей, я обратил внимание, что Милтон пытался обнять племянницу Моррисона, но та сбросила его руку со своего плеча. У нее явно не возникало никаких проблем с толкованием символического языка мертвых. Милтон словно не заметил афронта и подошел к Шеллу.

— Это что-то сверхъестественное, — сказал он. — Я бы хотел пригласить вас на сеанс.

— Я рассмотрю ваше предложение, хотя обычно предоставляю услуги только достойнейшим.

Похоже, Милтон воспринял это как согласие.

Онду изрек на прощание свою любимую максиму из Ригведы: «Этот с пылающей главой пусть спалит ракшасов, которых надо убить стрелой как ненавистников священного слова!»[2] — и с этим мы удалились. Мы неизменно уходили строем — Шелл впереди, я сзади — и двигались медленным размеренным шагом, словно в некой величественной процессии.

Антоний Клеопатра ждал у «корда»[3] в своей шоферской форме и фуражке. Он придержал дверцу для Шелла, который сел на переднее сиденье, потом обошел машину и открыл для меня другую дверцу. После этого Антоний занял водительское место, втиснув свое могучее тело между сиденьем и баранкой, и завел мотор. Мы еще ехали по длинной, петляющей подъездной дорожке, когда я снял тюрбан.

— Ну и как оно прошло? — спросил Антоний.

— У этой вдовы в животе больше газов, чем в дирижабле, — ответил я.

— Только вот у нее все выходит наружу, — сказал Шелл. — Я свечку боялся зажигать.

— А откуда ты узнал про берег и синюю бутылку? — спросил я.

— В коридоре на пути в столовую, где мы проводили сеанс, на каминной полке есть прелестная фотография вдовы с беднягой Гарфилдом. Они стоят на берегу. А в ее руке бутылка.

— Но про цвет-то ты откуда узнал?

— У бутылки характерная форма — в таких обычно продавали целебный эликсир «Ангельская метла». Теперь его запретили из-за высокого содержания спирта. Выпускали его иногда в коричневых бутылках, но чаще в синих. Я просто рискнул и угадал.

Я восхищенно рассмеялся. Томас Шелл кого угодно мог обвести вокруг пальца — ни политик, ни поэт, ни сам Папа Римский не могли с ним в этом сравниться. Как нередко говаривал Антоний: «Да он самому дьяволу может спички продать».

Мир катился к гибели, на улицах стояли очереди за бесплатной похлебкой, бушевали пылевые бури,[4] но, глядя на сверкающие медью балясины и канделябры дворца миссис Моррисон на Золотом Берегу,[5] догадаться об этом было невозможно. Нас депрессия тоже не волновала, когда мы втроем сидели в Инсектарии (название, выдуманное Антонием) Шелла и потягивали шампанское, празднуя хорошо проделанную работу. Вокруг нас в ознаменование нашего успеха, словно живое конфетти, порхали в воздухе бабочки сотен самых разных оттенков. Оранжевый альбатрос Аppias nero, гусеницы которого доставили из Бирмы несколько недель назад, уселся на ребрышко бокала Шелла, и тот подался вперед, разглядывая бабочку.

— Вдова наверняка позовет нас снова, — сказал он, — и тогда придется еще больше постараться. Это жила, которую мы только-только начали разрабатывать.

— Может, Антоний сойдет за Гарфилда, ну, если его мукой посыпать. Мы из него сделаем классного призрака, — сказал я. — Я там заметил окно в столовой — оно выходит в сад. Надо бы направить ее к этому окну, а Антоний встанет где-нибудь в тени.

— Неплохая мысль. — Шелл прогнал бабочку со стакана легким щелчком мизинца.

— Не, я ненавижу изображать покойников, — поморщился Антоний.

— У тебя это так естественно получается, — заметил я.

— Прикуси язык, малый, — сказал силач.

Мы долго ждали, что Шелл вернется в разговор, но этого не случилось. Он просто вздохнул, отхлебнул из бокала и поставил его на стол.

— Джентльмены, я все, — сказал он и встал. — Хорошо поработали сегодня вечером.

Он подошел ко мне и пожал мою руку. Такой порядок был заведен с самого моего детства — никаких объятий перед сном, только рукопожатие. Затем он подошел к Антонию и сделал то же самое:

— Помните, мистер Клеопатра, чтобы здесь никакого курения.

— Как скажете, босс.

Мы смотрели, как Шелл выходит из комнаты, — двигался он устало, словно нес на плечах какое-то бремя. Несколько минут спустя из холла и через закрытую дверь до нас донеслись приглушенные звуки моцартовского «Реквиема».

Слыша вдалеке эту печальную музыку, Антоний налил себе еще бокал и сказал:

— Похоронное настроение.

— Что с ним такое в последнее время? — спросил я, протягивая ему мой бокал, чтобы он наполнил его.

— Тебе на сегодня хватит.

— Да брось ты.

— Вот исполнится восемнадцать — тогда пей.

— Ну и ладно. — Мне не хотелось испытывать его терпение. — А как насчет босса?

— Босса? — переспросил Антоний, вытаскивая из кармана рубашки пачку сигарет и зажигалку. — Он хочет все бросить.

— Хорошо сказано, — сказал я.

— Уж можешь мне поверить. — Антоний засунул в рот сигарету и закурил.

— Но почему? Неужели лучше стоять на улице с протянутой рукой, когда бизнес идет как нельзя лучше?

— Подожди, пройдет немного времени, и это дерьмо тебя тоже достанет. Дурить людей, проводить на мякине старушек.

Он откинулся к спинке стула и выпустил большое кольцо дыма. Через центр его пролетел великолепный синий Мorpho didius, и кольцо рассеялось.

— Ну да, именно этим Шелл и занимается, и он лучший в своем жанре.

— Артист хренов, высший класс. Только это все нехорошо.

— Вдова была очень довольна, увидев сегодня своего мужа. Разве, по-твоему, это для нее не важно?

— Ну да, ну да, знакомые доводы, но я тебе говорю, он от этого впал в хандру, — сказал Антоний, вставая, чтобы перегнуться через стол и взять с другой стороны бокал Шелла.

Сев, он стряхнул пепел с сигареты в остатки шампанского. Раздалось шипение.

— С чего это ты так уверен?

— А с того, что я повидал всяких мошенников, когда работал на ярмарках, боролся с громилами и сгибал зубами арматуру. Эти ребята — а некоторые из них были всякими там чемпионами — заколачивали неплохие бабки. Одни свою мать готовы были надуть за четвертак, но у других была совесть, и через какое-то время, даже если прежде они об этом не задумывались, совесть начинала их поедом есть.

— А у Шелла что — совесть?

— Если бы не было, зачем тогда брать тебя? Когда он тебя привел домой, я ему первым делом сказал: «Босс, тебе в твоей жизни не хватает еще только мексиканского сопляка, чтобы бегал тут». А он мне ответил: «Слишком поздно, Антоний, он теперь наш и мы должны его вырастить».

— А потом ты привык и полюбил меня.

— Да. А вот босс — он крепко завяз.

Я покачал головой, не в силах представить себе, что Томас Шелл испытывает сомнения по какому-либо поводу. Это откровение вывело меня из равновесия, и Антоний по выражению моего лица, видимо, догадался об этом.

— Не волнуйся, что-нибудь придумаем, — сказал он, кидая окурок в бокал с остатками шампанского и вставая. — Ну, я пошел давить на массу. — Он показал на бокал с бычком. — Будь добр — выкинь это, чтобы мне не досталось.

— Хорошо, — прошептал я, все еще погруженный в свои мысли.

Антоний подошел ко мне сзади и положил ладонь на мою голову. Его пальцы обхватили мою макушку, как рука среднего размера обхватывает яблоко. Он легонько покачал мою голову туда-сюда.

— С Шеллом все будет в порядке, — успокоил меня он. — Ты хороший парень, Диего. Настоящий свами.[6]