Читаем Детские странствия онлайн бесплатно

Василий Леонтьевич Абрамов, о детстве которого рассказывается в этой книге, - уроженец русского севера, сын крестьянина-бедняка из глухой, затерянной в лесах прионежской деревни. Девятилетним мальчиком он пошел в люди, работал пастушком и одновременно учился в сельской школе. Это было в годы по русской революции, когда многие крестьянские ребята, даже в таких глухих деревнях, под влиянием происходивших в стране событий жадно тянулись к книге. Много препятствий оказалось на пути ученья, по которому зашагал Вася Абрамов главным из них была крестьянская нищета. Но он шагал бодро, не унывал в нищете, и ему сопутствовала удача. Первым из своей деревни он ушел продолжать ученье в город Пудож, до которого было больше двухсот верст, окончил там городское училище и поступил в Петрозаводскую учительскую семинарию.

Он мечтал стать сельским учителем, но вспыхнула первая мировая война, и он стал солдатом

К Великой Октябрьской революции Василий Леонтьевич уже был офицером. После революции он сразу перешел на службу в Красную Армию, прослужил в ее рядах больше тридцати лет, окончил Военную академию, получил звание генерал-майора.

В Великую Отечественную войну он командовав сначала дивизией, а потом корпусом. Недавно Василий Леонтьевич побывал в той сельской школе, где он начал учиться полвека назад. Ребята, с которыми Василий Леонтьевич встретился тут, попросили его рассказать о прошлом. Вот тогда-то у Василия Леонтьевича и родилась мысль написать книгу воспоминаний о своем детстве, и я помог ему написать эту книгу - о дореволюционном крестьянском мальчике, которому очень хотелось учиться.

Е. Герасимов

Я вспоминал, какие у нас в деревне избы были до пожара - у кого двери были крашеные, у кого на крыльце столбы точеные, - и мой старший брат, Терентий, уже совсем взрослый парень, говорил:

«Давай, давай, ври больше!»

«Чего - ври? Он правду говорит», - вступался за меня отец.

Терентий стоял на своем:

«Больно мал, чтобы помнить. От мужиков слыхал - вот и правду говорит».

Желая доказать, что я не такой уж маленький, «как думает Терентий, я рассказывал про пожар.

Сколько тогда мне было лет, я не знаю, но пожар помню хорошо.

Это было ранней весной в какой-то праздник. Утром по случаю праздника мы долго чаевничали. Потом мать качала зыбку, в которой спала моя маленькая сестренка, и рассказывала мне сказку.

Я сидел у окна на солнышке.

Вдруг за окном раздался страшный крик:

- Пожар! Горим!

Мать выбежала во двор и, вернувшись, с громким плачем выхватила из зыбки сестренку, подхватила со стола остывший самовар и потянула меня за руку во двор.

Из самовара на мою голову посыпались угли, полилась вода, и я громко заплакал, но сейчас же затих, увидев густой черный дым, поднявшийся высоко над крышей сарая.

Мать выпустила мою руку и потерялась среди бегавших по двору и что-то кричавших баб.

Я стоял посреди двора, и рядом со мной стоял брошенный матерью самовар. Потом ко мне подбежала соседская девчонка Клаша, схватила меня за руку и потащила подальше от пожара. Оглядываясь, я видел, как с крыши нашего сарая неслись по ветру искры.

Посадив меня на берегу реки, Клаша сказала:

- Сиди, Вася, тут! В деревню не ходи, а то сгоришь.

Она погрозила мне пальцем и умчалась. Сначала интересно было смотреть, как в деревне загорались избы, как на крышах появлялись маленькие огоньки и быстро становились большими, как бегали люди с баграми и ведрами, метался скот, выпущенный из сараев и хлевов; и вдруг мне стало страшно, и я опять заплакал.

- Чего, Васька, ревешь? - спросила меня Клаша, пробегавшая мимо с ведрами.

Она ласково погладила меня по голове, и я перестал плакать; снова начал с интересом смотреть на разгоравшийся пожар.

О том, что произошло, я понял, когда отец, в тот день вместе со всеми мужиками работавший в лесу, прибежал на пожарище.

Он стоял, опираясь на палку, у обгоревшего трупа нашей лошади. Никогда я еще не видел отца плачущим и не думал, что такие здоровые, сильные мужики, как он, могут плакать.

А он плакал, и, глядя на него, я подумал, что раз отец плачет, значит, так уж плохо, что хуже и быть не может.

Вечером вся наша семья собралась в одной из трех уцелевших в деревне изб.

- Ох, бедная ты моя головушка, лучше бы мне сгореть в огне, чем остаться жить! - причитала мать и в отчаянии рвала на себе волосы.

Ее считали виновницей пожара: она ходила в сарай с горящей лучиной, что-то искала там в темном углу и, видимо, уронила с лучины уголек.

Мать прижимала к себе нас, детей, кучей стоявших возле нее, и вопила во весь голос:

- Детушки мои милые, чем я вас стану кормить и поить?

- Что, мамка, шаньги тоже сгорели? - спросил я.

- Все сгорело, сынок: коровушка, лошадка, овечки…

Отец сидел за столом и, обхватив руками голову спрашивал приютившего нас хозяина избы:

- Скажи, Петр Петрович: может, лучше всем нам камень на шею - и в Онегу?

А я думал: «Вот беда - и шаньги сгорели!»

На другой день, проснувшись, я побежал посмотреть на пожарище нашего дома. Отец был уже там и ворошил палкой головешки.

- Что ищешь, Леонтий Егорович? - спросил его проходивший мимо старик.

- Да, видишь, был у меня рубль денег - может, найду, - ответил отец.

Услыхав это, я стал разбирать головешки и вскоре нашел несколько пятаков. Отец похвалил меня и пообещал, если я найду остальные деньги, купить мне пряников.

Обрадовавшись этому, я долго рылся на пожарище, но больше денег не нашел.

Днем мать дала нам хлеба и молока. Я ел и думал: «Как же это так? Все сгорело, а у нас и хлеб и молоко…» Спросил мать, и она ответила:

- Ешь, несмышленыш! Это добрые люди принесли.

Потом я видел, как в избу заходили бабы из других деревень, крестились, вынимали из корзин хлеб, картошку, лук, молоко, говорили:

- Вот тебе, Васильевна, на погорелое.

- Спасибо, - отвечала мать, низко кланяясь.

Один мужик приволок на лошади бревно и, свалив его, сказал:

- Прими, Леонтий Егорович, на постройку новой избы.

Я говорил:

- Вот хорошо - будем жить в новой избе!

Люди, глядя на меня, говорили укоризненно:

- А этому сопляку и горя мало!

Меня стыдили, и тогда я затихал; ходил, опустив голову, ковырял ногой землю.

Вскоре после пожара заболел мой брат, Петя. Он был на год моложе меня. Взбираясь на крыльцо, я закидывал ноги со ступеньки на ступеньку, а он полз за мной на карачках. Спали мы с ним в сарае, на соломе. Однажды, проснувшись, я стал будить его, что бы идти на реку ловить каргалов. Петя поднял голову и сейчас же снова опустил ее на солому. Мне на доело его тормошить, и я сказал матери, что Петьку не разбудишь. Мать пошла в сарай и, вернувшись, сказала, что Петька болен.

Случилось это в тот день, когда в волости ждали архиерея, который проездом должен был остановиться в соседнем селе. В этом селе были церковь и кладбище, поэтому его называли Погост.

Соседка Степанида, забежав к нам, спросила мать:

- Пойдешь, Васильевна, в Погост смотреть архиерея?

- Надо бы пойти, да Петька заболел, - ответила мать.

- Васька у тебя большой уже - посмотрит за братом, - сказала Степанида.

Мать стала собираться и перед уходом наказала мне:

- Останешься, Васенька, за старшего в избе. Посмотри за Петей, дай ему водички напиться.

Оставшись в избе один, я прильнул к окну и долго смотрел на дорогу, по которой бежали бабы в новых сарафанах и мужики в красных кумачовых рубахах; потом пошел в сарай проведать Петьку. Петя тихо лежал на соломе.

- Пить хочешь? - спросил я его.

Он отказался. Вернувшись в избу, я снова глянул в окно. С тарантаса, стоявшего возле нашей избы, на меня сердито смотрел толстый, усатый дядя в белой одежде с блестящими пуговицами.

- Эй ты, сопляк, позови сюда батьку! - крикнул он.

Отскочив от окна, я спрятался под лавку.

Потом говорили, что у нас в деревне останавливался становой пристав, ехавший впереди архиерея.

Лежа под лавкой, я дрожал от страха - боялся, как бы этот толстый дядя с блестящими пуговицами не зашел в избу. Так и заснул, думая: зайдет - и тогда мне беда!

Мать, придя из Погоста, стала громко звать меня, и я проснулся, вылез из-под лавки.

- Ты что туда забрался, дурачок? - спросила мать.

- Страшный дядя смотрел в окно, - сказал я.

- А как Петька? Ты его проведывал?

- Петька смирно лежит. Пить не хочет.

Мать пошла в сарай и вскоре вернулась с плачем.

- Нет нашего Пети, помер! - сказала она.

Когда брата положили в деревянный ящик и в крышку ящика вбили гвоздь, я подумал, что Петьке будет плохо. Я пожалел его и заплакал. А когда ящик с Петькой отнесли на погост, опустили в яму и начали закидывать землей, мне стало страшно за брата, и я заплакал еще сильнее. И потом долго думал, как плохо там Петьке одному, под землей, в закрытом ящике - тесно, темно, солнышка совсем не видно. Успокоился, только когда мама сказала, что бог пожалеет Петьку и пустит его к себе на небо, а там куда лучше, чем йа земле, - пряников хоть целый мешок бери.

Мужики строили новые избы. Я и мои сверстники проводили дни на срубах.

Мне нравилось, когда мой отец один нес бревно, а рядом точно такое же бревно несли два мужика. Если бревно было очень тяжелое и одному его не поднять, отец вставал всегда под комель и, однако, нес бревно легче, чем второй мужик, стоящий под вершинкой.

- Мой батька сильнее всех! - хвастался я перед ребятами.

Каждый из них тоже находил у своего отца что-нибудь такое, чем можно похвастаться.

- А мой лучше всех плетет лапти! - хвалился Мишка.

- А мой попадает белке пулей прямо в глаз! - хвалился Андрюшка.

- А мой лучше всех па деревне сказки сказывает! - хвалился Федька.

Степке тоже хотелось похвастаться своим отцом, а отец его был ленивый мужик. И Степка говорил:

- А мой умеет спать и сидя и стоя!

Отец строил избу, а я собирал щепки, сносил их в кучу. Пытался я взяться и за топор, но он был еще слишком тяжел для меня.

- Не горюй, сынок, будешь и ты такой же сильный, как я, - утешал меня отец. - И такая же борода вырастет.

У отца была большая рыжая борода, и его бородой я тоже гордился.

Вечером, бывало, прибегая домой голодным, я просил у матери поесть. А она говорила:

- Коровушка не пришла из леса. Вот как придет, подою и дам тебе молочка.

Я тогда забывал, что корова у нас сгорела, садился на бревна, смотрел в сторону выгона - ждал, пока пастух пригонит стадо. Не находя в стаде своей коровы, я бежал к матери:

- А наша корова не пришла.

- Она, сынок, в лесу заблудилась. Обожди - придет.

Я ждал дотемна и засыпал на бревнах.

Когда все мужики выстроили новые избы, оказалось, что наша новая изба самая маленькая и низкая в деревне.

Обидно мне было, и я сказал отцу:

- Сильнее тебя мужика в деревне нет, а избу срубил худую.

Отец рассердился, стал ругать меня; а потом пожалел, погладил по голове и сказал ласково:

- Скажи, дурачок, спасибо добрым людям, что и на такую леса привезли.

Мне тоже стало жаль его - вспомнил, что и лошадь у нас сгорела, - и я расплакался, прижавшись к отцу.

До пожара наша семья жила справно. Зимой отец возил на железную дорогу лес, работал месяца два - три, возвращался с деньгами, привозил подарки: ситец, кумач, сахар, чай.

Худо стало без коровы, без лошади. Старшие братья, Терентий и Иван, нанялись пастухами. Изредка прибегая домой, они приносили хлеб и, давая мне кусок, говорили:

- Это тебе, Васька, лиса подарок прислала.

Я верил, что этот хлеб необыкновенный; он казался мне куда вкуснее, чем тот, который я ел до пожара.

Однажды отец пошел к псаломщику, чтобы получить с него деньги за пахоту, и взял меня с собой. Когда мы вошли в избу, тот сидел за столом и ел пшенную кашу. Каши была полная тарелка. Я смотрел на нее, облизывался и думал, что, может быть, псаломщик всю кашу не съест, немножко оставит нам. Но он на наших глазах сам съел всю кашу.

- Какой жадный черт! - сказал я, выйдя с отцом на улицу.

Как мне хотелось проглотить комочек пшенной каши! Казалось, что ничего вкуснее ее нет на свете.

Отец, обнадеживая меня, говорил:

- Вот подожди, Вася, подрастешь, пойдешь в школу, выучишься, как псаломщик - тогда тоже будешь есть пшенную кашу целыми тарелками и нас с мамкой накормишь.

«И есть же такие люди, что едят кашу целыми тарелками!» - думал я.

Крепко запала мне в память каша, которую ел псаломщик. «Выучусь и буду есть, как псаломщик», - решил я.

Наступила первая после пожара зима. Отец со старшим братом уехали на заработки, и дома на четверых - меня, брата и двух сестер - осталось две пары сапог, или бахил по-нашему. Я был самым младшим, поэтому сапоги доставались мне редко: когда старшие заспятся или зазеваются. Обуешься украдкой и бежишь на улицу поиграть с ребятами в шар.

Вывелась нынче в деревнях эта игра, а тогда у нас на Онеге играли в нее и маленькие ребята и взрослые мужики.

Подавальщик подбрасывал деревянный шар, и надо было на лету попасть в него палкой. Но только дождешься своей очереди бить шар, как браг Ваня кричит из избы:

- Васька, черт, беги домой, давай бахилы!

Задерживаться опасно: брат сильнее - побьет.

Приходишь в избу, скидываешь бахилы, садишься босой у окна и начинаешь продувать в замерзшем стекле дырочку, а потом глядишь в эту дырочку, как ребята играют на улице в шар, и думаешь: «Эх, когда эта чертова зима кончится и можно будет бегать по земле босиком!»

В одном только случае Ваня охотно уступал мне бахилы. Мать, готовясь варить кашу из житной муки, говорила:

- Взял бы кто из вас туесок и сходил в Погост - попросить у добрых людей молочка.

Никому не хотелось идти попрошайничать.

- Пусть Васька сходит. Он маленький, ему не стыдно просить, - говорил Ваня.

Мне тоже было стыдно, но я все-таки шел - хотелось покушать житную кашу с молочком.

Мать старалась одеть меня потеплее: Погост был в версте от нашей деревни - для малыша дальняя дорога.

Страшно бывало, когда спустишься с Бабьей горки и деревня скроется за ней.

Дорога шла по берегу Онеги. С одной стороны - река, с другой - обнесенные изгородью поповские поля, за ними в полуверсте - лес. На дороге пусто, за каждым сугробом мне чудится медведь или волк.

Я поднимал валявшуюся у изгороди палку, шел не торопясь; оглядываясь по сторонам, помахивал палкой и покрикивал: слыхал уже от мужиков-охотников, что всякий зверь боится голоса человека.

Добравшись до Погоста, я стучал в дверь крайней избы. Это была изба попа Виктора. Тут меня всегда встречали сердитым окриком:

- Кто там стучит?

И каждый раз я отвечал:

- Это я, Васька Буйдин[1] из Спировой.

Работница попа Панька пускала меня на кухню. Я останавливался на пороге, снимал шапку и молча поглядывал по сторонам. Из-за этого я только и заходил сюда - посмотреть, что делается на кухне у попа. Попадья давно уже объяснила мне, что всем погорельцам не наподаешься и что попу молоко нужнее, чем мужикам. Правда, когда я, вполне убежденный этими доводами, надевал шапку, она кричала работнице:

- Плесни ему, Панька, ложки две, и пусть идет с богом!

Плеснув мне в туесок с полстакана молока, Панька выпроваживала меня из кухни. А попадья кричала вслед:

- Больше к нам не приходи - иди мимо!

Из поповской избы я шел в избу Демидова, работающего в Питере поваром.