Читаем Десять слов про Китай онлайн бесплатно

Гомер сказал: «Боги ткут человеческие несчастья, дабы грядущим поколениям было о чем слагать песни». Через несколько столетий китайский мудрец Мэн-цзы произнес: «Жизнь заключается в заботе и печалях, а смерть — в покое и радостях». Гомер с божественным бесстрастием поет о непредсказуемости земных событий и горестях людского существования. Мэн-цзы на примерах из жизнеописаний объясняет, что лишения позволяют жить, а праздность и наслаждения приводят к гибели. Гомер и Мэн-цзы жили в разное время и в разных странах, но если мы посмотрим на их учения с точки зрения нашей, полной несчастий и страданий эпохи, то обнаружим, что они сходятся в светлом взгляде на мир.

Надеюсь, эта книга соединит в себе беспристрастность изложения и яркость жизненных подробностей. Я постараюсь смотреть на жизнь так же светло, как Мэн-цзы и Гомер.

Благодарю своего давнего друга профессора Аллана Барра. В марте 2009 года Аллан пригласил меня в американский колледж Помона рассказать о современном Китае. Выступление он посоветовал назвать «Китай глазами писателя».

Готовясь к лекции, я задумал эту книгу. Аллан тут же вызвался перевести ее на английский, а когда я решил взять за основу работы десяток слов, Аллан предложил название «Десять слов про Китай». Оно нравится мне своим лаконизмом.

Этот сборник эссе я считаю продолжением «Братьев», восполнением лакун, оставленных их художественным вымыслом. Поэтому воспроизведу здесь отрывок из послесловия к ним:

«Мой роман родился из встречи двух эпох: периода культурной революции, фанатичного, подавляющего естественные человеческие чувства, корежащего судьбы; и нашего времени перевернутой морали, вседозволенности и бесконечного человеческого многообразия. Китай периода культурной революции и нынешний — все равно что средневековая и нынешняя Европа. Чтобы прожить эти две эпохи, далекие друг от друга как небо и земля, западному человеку потребовалось бы четыреста с лишним лет, а китайцы сделали это за сорок. Бури четырех веков сгустились в четыре десятилетия — поистине неоценимый опыт!»

Давным-давно Данте написал простые строки: стрела попала в цель и покинула тетиву. Перестановка причины и следствия дает ощущение скорости [1].

Стремительные изменения в китайском обществе за последние тридцать лет показывают нам, как переворачивались причинно-следственные связи. Нас почти ежедневно окружает множество следствий, но мы редко задумываемся о породивших их причинах. Разросшиеся за тридцать лет сорняки социальных проблем и противоречий не видны за цветами оптимизма, распустившимися на почве быстрого экономического развития. Моя работа состоит в том, чтобы пойти в обратном направлении — от блестящих на первый взгляд следствий к внушающим беспокойство причинам. На пути к истокам мне непременно встретятся несчастья и лишения, не меньшие, чем те, о которых говорили Мэн-цзы и Гомер.

Поэтому если я попробую рассказать обо всем сразу, моя книга о Китае окажется бесконечнее «Тысячи и одной ночи». Вот почему я хочу выбрать десять слов — десять пар глаз, с разных точек пристально глядящих на сегодняшний Китай.

Я буду краток и начну путешествие с хорошо знакомой нам повседневности. Она может показаться скучной и заурядной, но на деле таит в себе тьму образов, обогащающих и волнующих человеческое сердце. Политика, история, экономика, общество, культура, память, чувство, страсть, частная жизнь — повседневность наполнена их неслиянными голосами. Повседневность — словно огромный лес, а в Китае есть поговорка: «В большом лесу всякая птица найдется».

Я буду писать свою книгу так, как ездит рейсовый автобус: начальная и конечная точки совпадут. Мой автобус, набитый рассказами, от станции «китайская повседневность» пройдет через остановки «политика», «история», «экономика», «общество», «культура», «память», «чувство», «страсть», «частная жизнь», а еще через несколько безымянных деревень. Одни рассказы по дороге сойдут, их место займут другие — и после долгих странствий мой автобус вернется на станцию «китайская повседневность».

В своих десяти словах я надеюсь высказать все многословие нынешнего Китая; надеюсь, что моя речь, преодолев пространство и время, сплавит воедино рациональный анализ, эмоциональный опыт и личную историю; надеюсь шаг за шагом проложить сквозь бурлящее переменами и разногласиями китайское общество тропу ясного и безыскусного повествования.

Я буду счастлив, если благородство Гомера и вселенская боль Мэн-цзы направят мои шаги.

17 августа 2009 года

Каждый раз когда я пишу это слово, мне кажется, что я ошибся, что иероглифы какие-то странные. Я закрываю глаза, расслабляюсь, открываю глаза — и иероглифы кажутся уже лучше. Проделываю это еще раз — и убеждаюсь, что все правильно. Такое уж это слово: то мне чужое, то близкое.

Не знаю, есть ли в сегодняшнем Китае другое слово, одновременно столь же распространенное и незаметное. Сейчас в Китае разве что чиновники произносят его по всякому поводу, а сам народ вспоминает о нем редко, а может, и вообще забыл.

Раньше оно бросалось в глаза. Страна наша называлась «Китайской Народной Республикой». Председатель Мао предписывал «служить народу». Самой важной газетой была «Жэньминь жибао», то есть «Народная газета». Мы, представители народа, каждый день повторяли: «После 1949 года народ стал хозяином».

Во времена моего детства слово «народ» звучало так же величественно, как «председатель Мао». Эти слова я выучился писать раньше, чем наши с родителями имена. Я тогда думал: «Народ — это председатель Мао, а председатель Мао — это народ».

Мы тогда переживали Великую пролетарскую культурную революцию. Когда я рассказывал каждому встречному о своем открытии, люди смотрели на меня с сомнением, словно говоря: «Надо бы это обдумать». Но вслух никто не спорил. Все были очень осторожными — одного неверного слова было достаточно, чтобы угодить в контрреволюционеры и погубить всю семью. Родители тоже посмотрели на меня с опаской и, изъясняясь намеками, посоветовали не повторять этих слов, хотя ошибки в них вроде бы и нет.

Но я не мог не делиться с людьми своим открытием, самым важным в моей жизни. Вскоре я нашел и доказательство — популярный лозунг «Председатель Мао — в нашем сердце». Я рассуждал так: «В сердце каждого человека из народа — председатель Мао. А кто же в сердце председателя Мао? Мы все, народ». Так что «Народ — это председатель Мао, а председатель Мао — это народ».

Постепенно жители нашего городка перестали смотреть подозрительно, кое-кто стал кивать и даже повторять. Сначала это были мои друзья, а потом и взрослые. Когда так заговорили очень многие, я забеспокоился. В годы культурной революции патентов не выдавали. Я почувствовал, что мое авторство забывается, и стал объявлять на каждом углу: «Первым так сказал я». Но никого это не волновало. В конце концов даже друзья, невзирая на мои страстные доказательства и жалобные мольбы, качали головой и отвечали: «Так говорят все».

Я огорчился и горько пожалел, что поделился с миром своим открытием. Надо было сохранить его глубоко в своем сердце, никому о нем не рассказывать и в одиночку наслаждаться им всю жизнь.

Ныне Запад поражается гигантским изменениям, происходящим в Китае. Китайская история — словно смена масок в традиционном сычуаньском театре: за какие-то тридцать лет Китай от обожествления политики перешел к преклонению перед деньгами.

Всякий исторический переворот имеет свой символ. Таким символом оказались и события 1989 года на площади Врат небесного спокойствия (Тяньаньмэнь). Пекинские студенты вышли на эту площадь с требованиями демократических свобод и прекращения «спекуляций партработников». Так как власти наотрез отказались от диалога, студенты объявили голодовку. Их поддержали заполнившие улицы горожане. На самом деле пекинцев волновали не столько «демократические свободы», сколько «спекуляции партработников». Шел одиннадцатый год объявленного Дэн Сяопином курса «реформ и открытости». Выросли цены, но при этом окрепла экономика, на глазах повышался уровень жизни. Крестьяне от реформ выигрывали; массовое разорение и закрытие заводов произошло только в девяностые, так что и рабочие еще ничего не потеряли. Нынешние вопиющие социальные противоречия тогда лишь намечались. Народ был возмущен тем, как себя вели некоторые дети чиновников, богатевшие на использовании государственных ресурсов. По сравнению с сегодняшней расцветшей махровым цветом коррупцией «спекуляции партработников» выглядят детскими играми. Начиная с девяностых годов коррупция в Китае росла не менее поразительными темпами, чем экономика.

Лесным пожаром охватившее страну движение протеста затихло вместе с треском выстрелов, прозвучавших ранним утром 4 июня на площади Тяньаньмэнь. Когда в октябре я второй раз за тот же год очутился в Пекинском университете, передо мной предстала совершенно иная картина: в сумерках по берегам озера бродили влюбленные пары, из окон общежитий доносились голоса зубрящих английские слова и стук маджонга. За лето все переменилось так, словно весной ничего и не случилось. В событиях на площади Тяньаньмэнь разом выплеснулись все политические страсти, накопившиеся в людях со времен культурной революции. Образовавшуюся пустоту заполнило сильное желание заработать — и когда все китайцы как один захотели разбогатеть, наступило экономическое процветание девяностых.

Оно принесло массу новых слов: сидящий в Интернете «сетевой народ», торгующий акциями «биржевой народ», покупающий паевые фонды «паевой народ», балдеющие от поп-звезд фанаты, оказавшиеся на улице рабочие, подавшиеся на заработки в город крестьяне, — полинявшее слово «народ» распалось на эти понятия, как арбуз на куски. В годы культурной революции «народ» определялся просто и ясно: «рабкрестсолдстудторг»; «торг» означал не торговцев, а работников торговли. События на площади Тяньаньмэнь стали для этого слова судьбоносными — оно обуржуазилось и полностью изменило свой смысл.

Говоря современным рыночным языком, «народ» — упаковка, в которую разные эпохи заворачивают разное содержимое.

Весной 1989 года Пекин превратился в анархический рай. Вдруг исчезла полиция, и ее обязанности возложили на себя студенты и горожане. Такой Пекин ушел в прошлое безвозвратно. Объединенные общими целями, люди безо всякой полиции установили в городе образцовый порядок. Улица просто дышала дружелюбием. Можно было без билетов ездить в метро и автобусе, все друг другу улыбались, пропало чувство отчуждения. Люди перестали ссориться; рядившиеся раньше за каждый грош разносчики теперь бесплатно раздавали демонстрантам еду и питье; пенсионеры забирали из банков свои скудные сбережения и дарили их студентам; сообщество карманников заявило, что в знак поддержки голодающих прекращает воровать… В том Пекине «все люди стали братья».

Каждому, кто жил в китайском городе, знакомо ощущение огромной человеческой массы. Но только видевший многомиллионные толпы на площади Тяньаньмэнь по-настоящему почувствовал, что Китай — страна с самым большим населением в мире. Съехавшиеся отовсюду студенты становились на площади или просто где-нибудь на улице и говорили дни напролет, хрипли, теряли голос, но упрямо продолжали выступать. Умудренные летами старики, матери с детьми на руках с уважением смотрели на их юные лица, слушали их порой незрелые речи, энергично кивали и горячо аплодировали.

Были и забавные моменты. Однажды в полутемном зале Китайской академии общественных наук на заседании союза столичной интеллигенции я стал свидетелем нападения нескольких деятелей науки и культуры на заместителя главного редактора одной газеты. Газета только что опубликовала заявление союза, и борцы за правду были возмущены тем, что их подписи напечатали ближе к концу списка — под именами людей гораздо менее известных. Никакие объяснения и извинения их не устраивали. Успокоились они только с появлением Янь Цзяци.

Я в первый и последний раз увидел этого знаменитого ученого, в то время близкого к реформатору Чжао Цзыяну. Он вошел в зал и еле слышно, подавленно сказал притихшей публике: «Цзыян лег в больницу».

Если руководитель ложился в больницу, это означало, что он потерял власть или прячется. Все участники заседания мигом поняли, что произошло. Особенно сообразительные смылись сразу, а вскоре и остальных как ветром сдуло.

После событий на площади Тяньаньмэнь Чжао Цзыян исчез из нашего поля зрения. Только в 2005 году новостное агентство Синьхуа сообщило о смерти некогда влиятельного политика в следующей краткой заметке: «Товарищ Чжао Цзыян долгое время страдал заболеваниями органов дыхания и сердечно-сосудистой системы и неоднократно проходил стационарное лечение. В последнее время состояние его здоровья резко ухудшилось, медицинские мероприятия не принесли желаемого эффекта, и 17 января он скончался в Пекине в возрасте 85 лет».

В Китае даже о смерти вышедшего на пенсию министра сообщают гораздо подробнее. А тут — крупный партийный деятель, однако его биографию не привели и даже не указали времени прощания с телом. Но о траурной церемонии каким-то образом узнала самая бесправная группа китайского населения — так называемые судебные беженцы, ночующие в Пекине на Южном вокзале. Конечно, полиция не пустила их на гражданскую панихиду, ведь у них не было пригласительных билетов. Тогда они встали на улице с транспарантами, выражающими скорбь по Чжао Цзыяну.

В Китае существует традиция подачи жалоб в обход законодательной системы — последняя надежда обиженных, жертв коррупции и неправого суда, воображающих, будто где-то еще остались неподкупные функционеры. Это наследие древних конфуцианских обычаев, когда люди верили в честность чиновников больше, чем в беспристрастность закона. «Судебные беженцы» стекаются в Пекин со всех концов Китая, часто тратя последние деньги на проезд, и мечтают, что когда-нибудь явится добрый начальник и восстановит справедливость. По официальным данным, в 2004 году количество жалоб достигло десяти миллионов. «Беженцы» влачат жалкое существование: голодают, ночуют на улице, полиция их гоняет, как нищих, а некоторые хорошо живущие интеллектуалы называют их «психически больными людьми». Этот-то обездоленный «народ» и пришел в январе 2005 года попрощаться с Чжао Цзыяном. Они называли его «самым обиженным человеком в Китае» — сами они еще могут к кому-то обратиться, а Чжао Цзыяну «и пожаловаться было некуда».