Читаем Депеш Мод онлайн бесплатно
Депеш Мод
Сергей Жадан
«Судья – западлист:
он не любит «Металлист»
В тексте сохраняются особенности авторского письма
15.02.04 (воскресенье)
Когда мне было 14 и у меня были свои виды на жизнь, я впервые накачался алкоголем. Под самую завязку. Было очень тепло и надо мною плыли синие небеса, а я лежал и умирал на полосатом матрасе и даже опохмелиться не мог, потому что мне было всего 14 и опохмеляться я еще просто не научился. За последние 15 лет у меня было больше чем достаточно причин, чтобы не любить эту жизнь, жизнь изначально, только я начал её понимать, оказалась штукой подлой и неблагодарной, она сразу же взяла за привычку оборачиваться такими лажевыми ситуациями, вспоминать про которые не хочется, но которые запоминаются надолго. Хотя со своей стороны я особенных претензий никогда не озвучивал, очевидно, у меня все в порядке в моих отношениях с жизнью, даже вопреки её клинической мудаковатости. Меня, по большому счёту, когда не происходило очередных демаршей снаружи, все устраивало – меня устраивали обстоятельства, в которых я жил, устраивали люди, с которыми я общался, с которыми я время от времени виделся и с которыми мне приходилось иметь дело. Они мне, по большому счёту, не мешали, надеюсь – я им тоже. Что ещё? Меня устраивало то количество бабок, которое у меня было, то есть устраивало не количество как таковое, бабок у меня, на самом деле, почти никогда не было, устраивал сам принцип их оборота вокруг меня – я с детства заметил, что банкноты появляются именно тогда, когда тебе нужно, и примерно в том количестве, без которого ты не обойдёшься, обычно это срабатывало, точно срабатывало, очевидно, если ты не до конца потерял совесть и сохраняешь хотя бы крохи какой-то пристойности, в смысле там чистишь зубы, или не ешь свинину, если ты мусульманин, то к тебе с невыясненным тобой постоянством является ангел с чёрными бухгалтерскими нарукавниками и перхотью на крыльях и обновляет твой текущий счёт определённой суммой в денежном эквиваленте, так, чтобы ты, с одной стороны, совсем ноги не протянул, а с другой – не слишком выёбывался и не перепаскудил свою реинкарнацию покупкой танкеров с нефтью или цистерн со спиртом. Меня это устраивало, в этом я ангелов понимал и поддерживал. Меня устраивала страна, в которой я жил, устраивало то количество говна, которым она был наполнена и которое в наиболее критичные отрезки моего в этой стране проживания доходило до колен и выше. Я понимал, что вполне мог родиться в другой стране, куда худшей, например с более суровым климатом или авторитарной формой правления, где у власти стояли бы не просто ублюдки, как в моей стране, а какие-нибудь выморочные ублюдки, которые передавали бы власть в наследство своим детям вместе с внешним долгом и внутренним мракобесием. Так что я считал, что вполне неплохо ещё попал, поэтому не слишком переживал по поводу этих вещей. По большому счёту меня устраивало всё, меня устраивала телевизионная картинка, которую я видел за окнами обиталищ, в которых я жил, поэтому я старался просто не слишком быстро переключать каналы, поскольку успел заметить, что какие угодно проявления внимания со стороны смонтированной вокруг меня реальности обязательно заканчиваются наперёд прогнозируемыми гадостями или просто мелким житейским западлизмом. Реальность прикольна сама по себе, но полностью лажевая при подсчёте послематчевой статистики, когда ты анализируешь свои и её показатели и видишь, что нарушений с её стороны было в несколько раз больше, а удаления случались только в твоей команде. Если меня что-то и угнетало по-настоящему, то именно эти постоянные и настойчивые попытки этой телекартинки вступить со мной в противоестественные половые отношения, то есть, проще говоря – оттрахать меня, воспользовавшись моими же общественными правами и христианскими обязанностями. Я весело прожил эти свои 15 лет взрослой жизни, не принимая участия в строительстве гражданского общества, не приходя на избирательные участки и успешно избегая контактов с антинародным режимом, если вы понимаете, что именно я имею в виду; меня не интересовала политика, не интересовала экономика, не интересовала культура, даже прогноз погоды меня не интересовал, хотя это была чуть ли не единственная в этой стране вещь, которая вызывала доверие, но меня она все равно не интересовала.
Сейчас мне 30. Что поменялось за последние 15 лет? Почти ничего. Даже внешность этого… президента не очень поменялась, во всяком случае его портреты как ретушировали тогда, так и теперь ретушируют, даже я это заметил. Изменилась музыка в радио, но я его, по большому счету, и не слушаю. Изменилась одежда, но 80-е, насколько я понимаю, и дальше в моде. Не изменилась телекартинка, она такая же липкая и едкая, как разлитый на паркете лимонад.
Не изменился климат, зимы все такие же долгие, а вёсны – долгожданные. Изменились друзья, то есть одни навсегда исчезли, а другие появились вместо. Изменилась память – она стала длиннее, но не стала лучше. Надеюсь её хватит ещё лет так на 60 длительного бытового похуизма и нерушимого душевного равновесия. Чего я себе и желаю. Аминь.
17.06.93 (четверг)
ВСТУПЛЕНИЕ №1
16.50
17 июня, около 5 пополудни, Собака Павлов пытается спуститься в подземку. Он подходит к вертушке, идёт просто на женщину в униформе и достаёт из кармана ветеранское удостоверение. Женщина в униформе заглядывает в удостоверение и читает «Павлова Вера Наумовна». «Ну?», — спрашивает.
— Бабуля, — говорит Собака Павлов.
— Где бабуля?
— Это, — показывает Собака удостоверение. — Моя бабуля.
— Ну и что?
— Она — ветеран.
— Ну, а ты что хочешь?
— Она в танке горела.
Женщина еще раз заглядывает в удостоверение. Кто ее знает, думает она, может, и горела, по фотографии не скажешь.
— Ну, хорошо — говорит она. — А от меня что нужно?
— Пропустите. — говорит Собака.
— А ты что — тоже в танке горел?
— Ну, подождите, — начинает торговаться Собака, — может я поесть ей несу.
— Что поесть?
— Ну, поесть, — Собака вспоминает, что на самом деле ест его бабушка, когда ей дают. — Молочные продукты, понимаете? Творог.
— Сам ты творог, — беззлобно говорит тётка в униформе.
Собака понимает, как всё это выглядит со стороны. Что вот он бьётся головой о гигантскую бесконечную стену, которой от него отгородилась жизнь, бьётся без единой надежды на успех, и все жизненные прелести, в том числе и проезд в метрополитене, ему просто не светят, вот как это выглядит. Он собирает всю свою волю в кулак и говорит что-то вроде того, что, мол, послушайте, женщина, он, конечно, говорит не так, но смысл примерно такой. Так вот, послушайте меня внимательно, — произносит он, — хорошо? Только не нервничайте. Вот что я вам скажу, женщина. Вы, конечно, можете презирать меня, я вижу, что вы презираете меня, вы же меня презираете, да? Послушайте, послушайте, я хочу ещё сказать, послушайте. Но даже несмотря на это, понимаете, как бы это сказать — ну, вы там, я не знаю что, вы по-разному можете к этому относиться, согласен, для вас это может ничего не значить, но согласитесь — моя бабуля не может сдохнуть от голода только из-за того, что меня — её законного внука, прошу прощения, вот так просто не пропустила в метро какая-то падла тыловая. Согласитесь? (ну, в этом месте они просто обложили друг друга, но пусть будет так) — он сосредотачивается и внезапно ныряет женщине под руки, взмахивая ветеранским удостоверением, и исчезает в прохладном кишечнике подземки.
«Какая падла тыловая? — думает женщина. — Я вообще — 49-го года рождения».
17.10
Собака выходит под стадионом, на пустую платформу, где-то через час «Металлист» даёт последний домашний матч, сегодня все должны съехаться, знаете как это бывает, закрытие сезона, всякие такие вещи, сверху дождливое лето, небо с тучами и где-то как раз над Собакой стоит полуразваленный стадион, в последние годы он совсем размок и осунулся, сквозь бетонные плиты начинает биться трава, особенно после дождей, трибуны засраны голубями, на поле тоже говно, особенно когда там играют наши, разваленная страна, разваленное физкультурное движение, великие кормчие проебали самое главное, как по мне, потому что как не крути, а в Союзе были две вещи, которыми можно было гордиться — футбольный чемпионат и ядерное оружие, тех, кто забрал такие аттракционы у народа, вряд ли ждет спокойная беззаботная старость, ничто так не подрывает карму, как хуёвая национальная политика, это уж точно. Собака еще какое-то время стоит на платформе, с другой стороны должны подъехать знакомые, так что нужно просто их дождаться. Собака усталый и измученный — он пьёт уже третий день, еще и погода плохая, очевидно это из-за погоды, давление или как это называется, как называется состояние, когда ты пьешь третий день и внезапно перестаешь узнавать родных и близких? Очевидно, что давление.
Он даже не может вспомнить, что случилось — лето начиналось так хорошо, шли дожди, Собака успешно и беззаботно просирал свои молодые годы, но внезапно друзья-рекламщики затянули стабильно безработного Собаку в дебри рекламной индустрии, проще говоря, взяли курьером в отдел рекламы своей газеты. Собаку обламывало, но он держался и ходил на работу. Пользы он приносил мало, но хорошо уже то, что где-то считался человеком, сам он особенно никогда по этому поводу не переживал, ну, да друзья на то они и друзья, чтобы грубым контактным способом править твой социальный статус, я изначально говорил, что надолго его не хватит, но меня не слушали, говорили ничего, он нормальный в общем парень, ёбнутый немножко, но ничего, ничего соглашался я, ничего.
Собаки хватает дней на десять, после этого он запивает и на работу больше не ходит, а чтобы его не нашли, пьёт по знакомым, у Собаки в его 19 полгорода знакомых, одну ночь он даже ночует на вокзале — встречает там знакомых грибников, которые едут утренней электричкой куда-то на Донбасс за сырьем, и ночует с ними под колоннами на улице, трижды шмонается патрулями, честно высиживает до утра, слушая байки про грибы и другие термоядерные вещи, потом не выдерживает и заваливает домой. Тут его и застаёт телефонный звонок. В другом состоянии Собака ни за что трубку не снял бы, но внутри у него уже плавают серебряные холодные форели трёхдневного алкогольного запоя и больно бьют изнутри хвостами по почкам и печени так, что мир перед Собакой меркнет и трубку он берет автоматически. «Собака? — кричат в телефон. — Не смей бросать трубку!»: друзья-рекламщики Вова и Володя, которые устроили его на свою голову в рекламный бизнес, сидят где-то в своём комсомольском офисе и, вырывая друг у друга трубку, пытаются переубедить Собаку поговорить с ними, сбиваясь время от времени на мат. «Собака! — говорят они. — Главное, не смей бросать трубку. Пидор! — говорят они, убедившись, что Собака их слушает. — Если ты сейчас бросишь трубку, тебе хана. Мы тебя уроем, слышишь?» «Алло», — произносит Собака на это. «Что алло? — нервничают Вова и Володя. — Что алло? Ты нас слышишь?» «Да», — говорит Собака испуганно. «Хорошо, — ободряются Вова и Володя. — Значит, так — сейчас десять утра». «Что?» — Собака окончательно пугается и трубку бросает. Телефон сразу трещит по новой. Собака нерешительно поднимает трубку. «Ты!!! — ревёт в трубке. — Пидор!!! Не смей бросать трубку!!! Ты нас слышишь??? Не смей бросать трубку!!!» Собака тяжело сглатывает слюну. «Ты нас слышишь?» «Ну», — неуверенно произносит Собака. «Значит, так — разрываются рекламщики. — Сейчас — десять утра. Не смей бросать трубку!!! Ты слышишь??? Не смей бросать трубку!!! Сейчас десять. В полшестого мы тебя ждем возле стадиона. Если не придёшь — мы тебе оторвём яйца. Если придёшь — мы тебе тоже оторвём яйца. Но тебе лучше прийти. Ты понял???» «Да», — произносит Собака. «Ты нас понял?!!» — не могут успокоиться рекламщики. «Понял» — говорит Собака Павлов, ощущая, как форели весело гоняют где-то у него под горлом. «Что с тобой? — наконец спрашивают рекламщики. — Тебе плохо?» — «Да». «Тебе что-то принести?» — «Водяры принесите». «Пидор», — говорят Вова и Володя и кладут трубку.
Собака переводит дыхание. Десятый час. Нужно переодеться или опохмелиться, лучше, конечно, опохмелиться. Из соседней комнаты выходит его бабуля. Эта его бабуля, он её любит, ну и всякое такое, даже ходит с её ветеранским удостоверением, можно даже сказать, что он ею гордится, не совсем конечно, но в некоторой степени, говорит, что она в танке горела, я себе слабо представляю старушку в танковом шлеме, хотя всё может быть. «Что Виталик?» — говорит она. «Работа, бабуля» — произносит Собака. — Работа». «Чтой-то за работа такая, — жалуется старушка. — Вчера целый день звонили, где, говорят, этот пидор. А я откуда знаю?»
17:22
Вова и Володя выпрыгивают из вагона, подбирают Собаку и выходят на улицу. Живой? — спрашивают, Собака совсем бледный, никак не поправится, они тянут его в гастроном на Плехановской и берут там две бутылки водяры, не бойся, говорят они Собаке, мы тебя сначала откачаем, а уже потом яйца рвать будем, какой нам интерес рвать что-то у тебя такого, ты на себя посмотри, они подводят его к витрине гастронома, гастроном тёмный и пустой, как и большинство гастрономов в стране в это тревожное время, развалили страну, суки, смотри, говорят они Собаке, смотри на кого ты похож, Собака совсем расслабленный, он смотрит в витрину, за которой стоит продавщица в белом халате и тоже смотрит, как за окном на улице, как раз напротив неё, стоят двое сволочной внешности ублюдков, держат под руки третьего такого же и показывают на неё пальцами. Она смотрит на них с ненавистью, Собака как-то фокусирует взгляд, распознаёт своё отражение и внезапно замечает, что в этом отражении есть ещё кто-то, какое-то странное существо в белой одежде с большим количеством косметики на лице тяжело вращается в его оболочке, в пределах его тела, будто пытается прорваться сквозь него, так что ему становится плохо, очевидно, думает Собака, это моя душа, только почему у неё золотые зубы?
17.35—18.15
