Читаем День саранчи (сборник) онлайн бесплатно
День саранчи (сборник)
Книга представляет собой полное собрание произведений одного из «малых классиков» американской литературы Натанаэла Уэста (1903- 1940). Наряду с известными - «Подруга скорбящих» (1933) и «День саранчи» (1939) - в ней впервые публикуются повести «Видения Бальсо Снелла» (1931) и «Целый миллион, или Расчленения Лемюэла Питкина» (1934).В первом произведении Уэста, герой которого совершает фантастическое путешествие по чреву троянского коня, выражено стремление писателя овладеть различными жанрами (бурлеск, остросюжетное любовное повествование, философский трактат и др.).«Целый миллион…» - гротескное описание тщетных попыток заработать миллион долларов - предвосхищает литературу «черного юмора», одно из самых продуктивных в послевоенной прозе США направлений (К. Воннегут, Дж. Хеллер, Т. Пинчон, Дж. Барт), высмеивает «философию успеха» и «священные аксессуары» национальной традиции. Произведения, печатавшиеся ранее, отмечены глубоким интересом писателя к внутренним конфликтам личностного бытия. Стилистическое мастерство Уэста нашло яркое воплощение в переводах, выполненных В. П. Голышевым, С. Б. Беловым и А. Я. Ливергантом.
Проза / Классическая прозаВ конечном счете, дорогой мой, жизнь, как сказал Анаксагор, - это путешествие.
Прогуливаясь в высокой траве, выросшей вокруг Трои, Бальсо Снелл обнаружил знаменитого деревянного коня. Как и положено поэту, он вспомнил старинную песнь Гомера и решил проникнуть внутрь.
Тщательно изучив коня, Бальсо понял, что войти в него можно лишь тремя способами: через пасть, через пупок и через ведущий в пищеварительный тракт задний проход. До конской пасти ему было не достать, пупок оказался на поверку тупиком, а потому, позабыв о своем достоинстве, Бальсо воспользовался задним проходом. О, Anus Mirabilis! [2]
Вдоль выступов мистического портала узрел он надписи, которые, не без некоторых усилий, сумел разобрать. На сердце, пронзенном стрелой и увенчанном инициалом N, было выгравировано:
«Ах! Qualis… Artifex… Регео!» [3]Чтобы не уступить императору- лицедею [4], Бальсо достал перочинный ножик и вырезал еще одно сердце, а под ним следующие слова: «О Донна, ты бездонна! О Анон! О Анан!» Стрелу же и свои инициалы вырезать не стал. Прежде чем войти, Бальсо вознес молитву: - О Лошадь! О «Белая лошадь»! О Бах! О Оффенбах! Не покидайте меня сейчас и во веки веков!
И тотчас Бальсо почувствовал себя как Один на мосту, как Двое в постели, как Трое в лодке, как Четверо в одном седле, как Семеро против Фив. И, воодушевившись, растворился во мраке похожего на фойе толстого кишечника.
Спустя некоторое время, решительно никого не увидев и абсолютно ничего не услышав, Бальсо впал в уныние. И, дабы воспрянуть неукротимым своим поэтическим духом, сочинил вот какую песню:
В дальнейшем Бальсо давал этой песне самые разные названия, вот наиболее удачные: «Куда глаза глядят, или Бесплодные поиски света в конце туннеля», а также «На задних лапках перед задним проходом бронзового коня, или Стигматы как средство для полета фантазии».
Несмотря на оптимизм сочиненной им песни, Бальсо было по- прежнему не по себе. Ему вспомнились Phoenix Excrementi [5], племя, которое он вообразил себе однажды, нежась в постельке поздним воскресным утром, и от страха, что он с легкостью может встретить здесь представителя этого племени, по всему его телу пробежала дрожь. Для дрожи были веские основания, ибо Phoenix Excrementi сами себя едят, сами себя переваривают и, опорожняя желудок, сами же себя производят на свет.
В надежде привлечь внимание кого-то из местных жителей Бальсо сделал вид, что потрясен великолепием увиденного, и закричал:
- О, Увитая Розами Изгородь! О Влажный Сад! О Колодец! О Фонтан! О Клейкий Цветок! О Слизистая Оболочка!
Тут из тени выступил человек с вышитым на кепке словом «Тур». С целью доказать, что поэт имеет право преступать любые границы, Бальсо процитировал ему свое собственное изречение:
- Если хотите, чтобы две параллельные линии встретились - немедленно или в самом ближайшем будущем, - заранее дайте соответствующие указания, и лучше - по радио.
Человек в кепке оставил эту реплику без внимания.
- Сэр, - сказал он, - вы, спору нет, - представитель изобретательного народа, который придумал и усовершенствовал автоматический ватерклозет, мы же - наследники древних греков и римлян. Как прекрасно выразился ваш пиит: «Сиянье Греции святой и слава, чье имя - Рим…» [6]Я предлагаю свои услуги в качестве гида. Если соблаговолите посмотреть направо, то взгляду вашему предстанет красивейшая дорическая предстательная железа, распухшая от радости и переизбытка нежных чувств.
Бальсо этот монолог возмутил до крайности.
- Изобретатели автоматического ватерклозета, говоришь?! - вскричал он. - Ах ты, говноед! Дорическая? Ты бы еще сказал, феерическая! И никакая это не предстательная железа, а просто геморроидальный узел. И ты еще называешь эту дыру «великой» и «славной»? Видел когда-нибудь вокзал Грэнд-Сентрал в Нью-Йорке, или Йельский футбольный стадион, или туннель Холланд, или новый Мэдисон Сквер-Гарден? Мне же, придурок, ничего, кроме ржавых водопроводных труб, здесь на глаза не попадается. А ведь на дворе двадцатый век. Вы безбожно отстали, слышишь?
Гид смешался.
- Простите, сэр, - залопотал он, - простите… Хотите вы того или нет, но места эти освящены веками, их почитали великие мужи. В конце концов, в чужой монастырь со своим уставом…
- Говноед, - повторил Бальсо, на этот раз, правда, не столь свирепо.
Гид воспрял:
- Веди себя прилично, гастролер. Если тебе здесь не нравится, вали откуда пришел. Но сначала я расскажу тебе одну притчу - наш, можно сказать, фольклор. Тебе эта история придется по вкусу. Только не принимай ее на свой счет, договорились? Называется история
Путешественник, приехавший в Тиану [7]на поиски мудреца Апполония, увидел, как в задний проход какого-то человека вползает змея.
- Прости меня, - сказал путешественник, приблизившись, - но только что змея заползла к вам в… - И он показал пальцем на то, что не посмел назвать.
- Да, сэр, она там живет, - последовал несколько неожиданный ответ.
- В таком случае вы, надо полагать, тот самый человек, которого я ищу, философ-святой, Апполоний из Тианы. Вот рекомендательное письмо от моего брата Джорджа. Можно взглянуть на змею? А теперь - заглянуть к вам в анус. Превосходно!
- Превосходно! Превосходно! - подхватил Бальсо последнее слово рассказа. - Настоящая старинная притча! Считайте, что я вас нанял.
- У меня и другие истории есть, - похвастался гид. - Буду их тебе рассказывать по ходу дела. Слышал ли ты про Моисея и Терновый Куст? Как пророк упрекнул Куст в болтливости: «Болтаешь вздор, а не видишь, что горишь огнем», и как куст, набравшись наглости, возразил: «Терновый Куст, чтоб ты знал, хоть и горит огнем, но не сгорает» [8].
Эта история понравилась Бальсо куда меньше, чем предыдущая; собственно, она ему совсем не понравилась, однако он решил, что не будет больше прерывать своего провожатого, и, взяв его под руку, втиснулся в толстую кишку. Гид молол языком не переставая, и они сами не заметили, как прошли почти всю кишку до конца. К несчастью, когда они подошли к тому месту, где кишка выпирала за стенку желудка, Бальсо не выдержал и, не веря своим глазам, закричал:
- Ну и грыжа! Вот так грыжа!
Гид пришел в такое бешенство, что потерял дар речи, однако Бальсо отговорился тем, что особенности ландшафта в виду не имелись.
- Г-р-р-р-ы-ж-а, - проговорил он нараспев. - Какая жалость, что такие красивые слова, как «грыжа», из-за детских ассоциаций и нелепых предрассудков не могут использоваться в качестве имен. Грыжа! Какое было бы красивое женское имя! Грыжа Грош! Парез Паркинсон! Паранойя Пунц! Насколько приятнее звучат (а благозвучие для имени самое главное) эти имена, чем, скажем, Вера Вей- сман или Надежда Натансон.
Но Бальсо вновь просчитался.
- Эй ты! - вскричал гид дрожащим от возмущения голосом. - Я, к твоему сведению, еврей, и, когда разговор касается еврейской темы, считаю необходимым об этом напомнить. Я еврей! Еврей!
- Ты меня неправильно понял, - возразил Бальсо. - Лично я против евреев ничего не имею. Более того, я восхищаюсь евреями, это исключительно бережливая нация. Среди моих близких друзей немало евреев.
Видя, что гид безутешен и верить ему не желает, Бальсо решил процитировать высказывание Чарльза Монтегю Даути [9].
- Семиты, - отчеканил Бальсо, - сродни человеку, который сидит по уши в клоаке, но глаза которого устремлены в небеса.
После того как Бальсо удалось наконец успокоить гида, он попытался угодить ему еще больше, сказав, что великолепный туннель потряс его до глубины души и он был бы рад провести в нем остаток дней, прихватив с собой лишь несколько любимых трубок и книгу.
Гид воздел руки к небу одним из тех красноречивых жестов, какими так славятся потомки древних римлян, и воскликнул:
- Что есть в конечном счете искусство? Не могу не согласиться с Джорджем Муром. Искусство - это не просто природа, а переваренная природа. Искусство - это возвышенное испражнение.
- А Доде? - поинтересовался Бальсо.
- О, Доде! Доде, c'est de bouillabaisse [10]! Вот что говорит по этому поводу тот же Джордж Мур: «Какая мне разница, если за «La Source» Энгра [11]пришлось заплатить добродетелью шестнадцатилетней девственницы». Так вот…
- Пикассо говорит… - вставил Бальсо. - Пикассо говорит, что в природе нет такого понятия, как ноги… [12]Спасибо, что столько всего показали. Мне пора.
Но улизнуть Бальсо не удалось.
- Минуточку, - сказал гид, ухватив его за воротник. - Ваша реплика более чем справедлива. Нам следует говорить о творчестве, а не о творцах. Пожалуйста, объясните, какой смысл вы вкладываете в слова испанского мастера.
- Моя точка зрения… - начал было Бальсо, но гид, не дав ему закончить, заговорил снова:
- Если вы готовы признать существование точек, то заявление о том, что в природе нет ног, несостоятельно, ибо, по сути своей, оно основывается на том, что точек не существует. Высказав эту мысль, Пикассо становится на сторону монизма в извечной борьбе сторонников Единственности и Множественности. Не случайно ведь задавался вопросом Джеймс
[13]: «Реальность существует дистрибутивно или коллективно - в форме
- Сезанн говорит: «Все в природе стремится к сферичности». - И, сделав это заявление, Бальсо предпринял еще одну, отчаянную попытку ретироваться.
- Сезанн? - Гид по-прежнему крепко держал Бальсо за воротник. - Сезанн прав. Мудрец из Экса…
Но тут Бальсо все же вырвался и убежал.
Бальсо долго бежал по длинному туннелю, пока не увидел перед собой совершенно голого человека в котелке с торчащим из него репеем. Человек пытался распять себя на канцелярских кнопках. Любопытство возобладало над страхом, и Бальсо остановился.
- Я могу вам чем-нибудь помочь? - вежливо спросил он.
- Увы, - ответил обнаженный еще более вежливо, несколько раз приподняв свой котелок. - Очень вам благодарен, но я уж как- нибудь сам справлюсь…
Меня зовут Малуни-Ареопагит, - продолжал обнаженный, отвечая на вопросы, которые Бальсо, как человек воспитанный, задать не решился. - Я католический мистик и свято верю святой
Гильдегард [14], которой принадлежит следующее леденящее душу изречение: «Господь обитает не только в теле здоровых и сильных». Живу я так же, как жили Маргарита-Мария Алакокская [15], Генрих Сузо, Лабре, Лидвина Схидамская, Роза Лимская. Когда страдания мои не столь велики, я сочиняю стихи в подражание Ноткеру Бал- бусу, Эккенарду le Vieux [16], Укбальду le Chauve [17]:
Вы меня поняли? Все свободное время я трачу на то, что восхищаюсь той любовью, какую все великие святые дарят даже малым Божьим тварям. Вы когда-нибудь слышали о Бенедикте Лабре? Это он подобрал вошь, выпавшую из его шляпы, и припрятал ее себе в рукав. Другой святой, прежде чем вызвать прачку, снял вошь со своей одежды, дабы не утопить в горячей воде драгоценную святость, присущую инсектам.
Подобные мысли побудили меня написать жизнеописание Saint Puce [18], великомученицы из семейства паразитов. Если хотите, могу дать вам precis [19]ее жизни.
- Буду вам весьма признателен, сэр, - сказал Бальсо. - «Век живи - век учись» - вот мой девиз, мистер Малуни, а потому, прошу вас, продолжайте.
- Saint Puce была блохой, - начал Малуни-Ареопагит хорошо поставленным голосом. - Блохой, родившейся, жившей и умершей под мышкой у Господа нашего.
Родилась Saint Puce из яйца, отложенного во плоти Христа, когда младенцем Он играл на полу яслей в Вифлееме. Факты подобной инкубации хорошо известны - достаточно вспомнить, к примеру, Диониса и Афину.
У Святой Блохи было две матери: крылатое существо, которое отложило яйцо, и Бог, который высидел его в Своей плоти. Как и у всех нас, у нее было два отца: Отец наш Небесный и тот, кого мы, по молодости лет, называли «папкой».
Кто же из этих двух отцов оплодотворил яйцо? Ответить на этот вопрос со всей определенностью я не берусь, но некоторые факты из жизни Святой Блохи наводят на мысль, что оплодотворило яйцо существо, на крыльях которого отсутствовало оперение. Да-да, я имею в виду Голубя или Параклета - Sanctus Spiritus [20]. Опять же приходят на ум примеры из античности: Леда, Европа. Предвосхищая вашу реплику о том, что блоха, дескать, - существо ничтожно малое, хочу напомнить, что Божья любовь распространяется на всех и вся.
О счастливое, счастливое детство! Играть в курчавом светлом шелке волос в укромной подмышке Сына Человеческого. Насыщаться нежной плотью Спасителя. Пить Его кровь. Купаться в Его поту. Отведать - да еще с каким наслаждением! - Его Божьей перхоти. Не нуждаться в том, к чему непрестанно взываю я:
