Читаем Демосфера онлайн бесплатно

«Злая пуля» — бескрылая механическая оса, оснащенная теплоискателем. Она с визгом впивается в дерево и расщепляет ствол почти надвое. Крошечная микросхема, хромаль, сжатый кислород и жало — сверхтвердый сердечник из обедненного урана. Не спасет и подкожный «Kevlar®», ведь при ударе жало самозатачивается. Кислород выгорает быстро, и пуля тонко, с надрывом, зудит. В просторечье их называют «зулями». Движутся медленнее обычных, зато не по прямой, но зигзагами, преследуя жертву, на которую нацелились в мгновение вылета из ствола. «Злая пуля» — уже не дура, это почти что самонаводящаяся ракета, только маленькая. В крошечный корпус много не впихнешь, и оттого зули не настолько умны, как про них расписано в оружейных каталогах.

Данислава это не спасло. Осколки дерева брызнули в лицо, он отпрянул, в последний момент разглядев за кустами людей и зеленый вездеход «Гринписа». Березовая роща росла на вершине крутобокого холма, Дан покатился по склону. У подножия тоже были кусты, и среди них торчал пенек, о который он приложился виском. Прямо перед глазами оказалась широкая темная трещина, поросшая травой и поганками. Секунду Дан видел ее, лежа щекой на пеньке, затем из трещины поползла темнота и накрыла…

…Звон, зелень в стеклянных прожилках, жаркая капля солнца падает на висок, расплескалась, и теперь там печет — мокро и горячо… Кто-то берет за плечи, пытается приподнять, это больно, зеленая листва и желтый полдневный свет наливаются красным, багровеют, будто плохая копия — грубая, крупнозернистая; больно, очень больно — обрыв.

…Опять выплыл, снова зеленое вокруг, зеленое и синее, трава и небо, звон — что это там звенит? — щека горячая и влажная, наверное, от крови. Шелест, звон — да что же это звенит? — так больно, что опять обрыв.

…Это пчелы звенят, и шелестит трава, по которой его тащат, но не те парни из вездехода, они пока где-то на холме, а тут только трава и небо, в котором солнце… не видно солнца, вместо него лицо вверху.

…Это не пчелы, а зули — механические осы, их укус смертелен. Они вьются вокруг, зудят: то громче — то тише, то звонче — то глуше. Ищут его. Но пока он лежит и не шевелится, не могут найти.

Когда он очнулся, цвета заполняли все вокруг. Запахи и звуки были приглушены, а вот цвета выглядели очень ярко. Зеленое, синее и золотое — трава, небо и солнце — исчезли. Вот белое — простыни и одеяло, а вон серенькое — антикварные бумажные обои, Дан и не знал, что такие еще есть. Розовое — это остатки боли. Боль тоже имела цвет, сочилась от правого виска тонкой струйкой, иногда заливала глаза и затягивала обстановку красной пеленой. Кровь, разбавленная холодной проточной водицей, кровяная пенка, радужная и невесомая. Странная комната, ни одного электроприбора. Но солнце светит в раскрытое окно, занавески колышутся — легкая, воздушная тишина, паутина света, палевые оттенки. За окном никакого техно, сплошная натура. Изгородь, низкий навес, бурьян под ним. Высокие лопухи, крапива. Жужжание, но это не зули — нормальные пчелы. Девушка, надо же, в обычном платье. Мебель, надо же, деревянная, а не пластиковая… Что там насчет девушки? Дан повернулся. Розовая боль плеснулась из виска и залила глаза.

…Да, то же лицо, что склонилось над ним в кустах у подножия холма. Руки осторожно прикладывали к его лбу влажную марлю с травяным запахом. От нее зеленая прохлада расходилась по голове и вытесняла розовую боль.

Данислав лежал под толстым одеялом. В комнате стало темнее — вечер. Только сейчас возникли приглушенные эмоции. Удивление: где это я? Страх: куда делись преследователи на вездеходе? Растерянность: кто она такая?

— Вам уже лучше?

Девушка отложила марлю и села на стул возле кровати.

— Ну, вам же лучше?

— Ты кто?

Получилось «Ххты кххдо?» Пересохшие губы потрескались.

Она всплеснула руками, поднесла к его рту чашку, и Дан стал пить маленькими глоточками.

— Ты меня сюда притащила?

— Да. Вы не очень тяжелый, а…

— Никого там не видела, в роще?

— А вы были не один? Нет, я не…

— Хорошо.

— У нас врач уехал в город, и никого… Странный говорок, не городской. Незнакомый акцент.

— Уехал в город, и никого, все ушли на комбинат. Тут только я.

— Какой комбинат? Что это за место?

— Это скотный комбинат, но я осталась в поселке, потому что у вас…

— Долго я здесь?

— Наверное, сотрясение, я боялась…

— Долго?

— Два дня. Я боялась, вы не очнетесь…

Два дня? Это значит — опасаться теперь нечего. Ясность мыслей возвращается, пора разобраться в ситуации. Сельская местность, какой-то комбинат. Скотный… «Коровья фабрика», что ли? Ага, инкубатор здесь у них, а рядом, наверное, поселок на двадцать домов, где живут рабочие и администрация. Сейчас все остальные на службе, кроме нее. Как, кстати, ее зовут?

— Тебя как звать?

— Ната.

Это что за имя такое? Наташа, что ли? Обладатель тоже не слишком типичного имени Данислав чуть повернулся, разглядывая ее. Да уж, по лицу видно — именно Наташа, и никак иначе. Красивое лицо, хотя…

…И вправду красивая, хотя черты не утонченные. Они и не вульгарные, но простые — простонародные то есть. Высокая для женщины — когда целуется, ей не приходится вытягиваться на цыпочках. Не толстая, но крупная, бедра широкие. Хотя талия тонкая, и получается такой интересный изгиб… На двенадцать лет младше. Мнительная. Любит поспорить по пустякам. И податливая, очень податливая.

Нежно прошуршал искусственный шелк, и в полутьме очертания тела исчезли под короткой ночной рубашкой. Ната легла, любимая поза — щекой на его плечо, одну ногу согнула и забросила на него, ладонь на груди. Дан лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и думал о своем. Тут у них принципиальное отличие: он был вполне самодостаточен, мог оставаться наедине с самим собой долго, а она — нет.

О чем ты думаешь?

«Вот, опять… Думаю и думаю себе, какая разница?»

Ответ «ни о чем» вызывал непонимание: «Так не бывает». Он привычно погладил ее по голове, открыл рот… и опять не решился, вместо слов вышел почти неслышный вздох.

— Что? — тут же откликнулась Ната.

Вот этого у нее не отнять — чувствительности. Он хотел кое-что сказать, уже давно хотел, но не мог пока. А она ощущала это.

— Нет, ничего.

Ната теснее прижалась к Дану.

— Даник, знаешь, что бы я…

— Перестань.

— Чего ты, Даник? Я говорю…

— Перестань!

— А… — Легкая обида в голосе. — Но мне нравится так называть…

— А для меня это как пенопластом по стеклу, понимаешь? Я ж просил…

— Что такое «пенопласт»? Хорошо, хорошо, Дан… Вот, теперь я забыла, что хотела сказать!

— Значит, не важно, раз так быстро забыла.

Оказалось, что для нее это все-таки важно. Помолчав, Ната прошептала:

— Я бы хотела умереть раньше тебя.

Дан поморщился в темноте. Ната ждала реакции, но он молчал — что тут скажешь на эти женские глупости?

— Да, раньше, и чтобы в твоих… чтобы ты при этом обнимал.

— Хотела сказать «в твоих объятиях»?

— Да… в объятиях.

Дан почувствовал, что она улыбается. «Объятия» — этакое книжное слово, которое Ната вряд ли произносила хотя бы раз до знакомства с ним.

— Да, чтоб не просто обнимал, а чтоб в объятиях. И когда я буду умирать, чтоб ты был со мной, чтоб тебя я видела последним. Тогда бы я… тогда бы было хорошо, ты понимаешь?

— Хотела сказать «тогда бы я была счастлива»…

Обычно он понимал ее лучше и быстрее, чем она себя, но в этот раз пришлось призадуматься. Скорее всего, «объятия» для нее означали единение — единую плоть. Ну да, это он тоже ощущал… то есть ощущал, что этого нет. Даже лежа в постели, в темноте, тесно обнявшись, дыша в унисон, они не были единой плотью. Он, во всяком случае, и в самые трепетные, интимные моменты был отдельно, сам по себе. А она чувствовала это.

— Чтоб, если я буду умирать, ты был так близко… как…

— Ближе к тебе, чем воздух в твоей груди?

— Что?

— Говорю, чтоб я был ближе к тебе, чем кровь в твоем сердце? — Он подождал с надеждой. — Нет? Это метафора. Очень близко к тебе, так близко, что…

«Нет, это не для нее. Зачем я столько тяну?..»

Пол чуть качнулся вместе с кроватью.

— Надо вставать, — сказал Данислав.

Он оделся и стоически высидел двадцать минут, пока Ната красилась. Острое удовольствие от наблюдения за прихорашивающейся перед зеркалом женщиной, которая только что спала с ним, уже исчезло, но ему все еще было приятно смотреть на нее.

Зал наполняли представители богатых западных контор с женами, дочерями и любовницами. Или любовниками. Дан, по такому случаю надевший белую рубашку и костюм, занял столик в углу. Рядом пили вино несколько мужчин, которые тут же уставились на Нату.

Голубой небесный свет падал сквозь круглые окна на мозаичный пол, сливаясь с желтым светом электрических свечей, и это было символом всей теперешней моды: мешанина естественного и искусственного, натуры и техно. Подошел официант. Данислав заказал сухого вина себе, Нате — шампанского. Чокнулись. На них смотрели. «Глядите-глядите, сморчки старые… Еще бы, колоритная пара. Я вроде интеллигентный мальчик из приличной семьи, ну а Ната… Большинство дам здесь анемичны, воздушны, а ее правильные и крупные черты лица, смугловатая кожа, большие глаза, пышные волосы…»

Ната все еще чувствовала себя неуверенно в таких светских компаниях.

— Смотри, — сказала она, толкая Данислава ногой под столом. — Вот этот… он чего пялится?

Дан покосился туда. Гаддет Дадлиб, представитель ТАГ, «Турбо-Аэро-Гидро» — более идиотское название для корпорации трудно придумать, — ласково и отечески посматривал на него через весь зал. Увидев ответный взгляд Данислава, он поднял бокал и кивнул.

— Чего он? — прошептала Ната.

Дан пожал плечами:

— Скучает…

На стойке бара тихо позвякивали бутылки. За широкими окнами плыли белые облака и сияло солнце. Дан сидел, откинувшись на спинку стула, разглядывая пенометалл «под дерево», полимер «под мрамор», оргстекло «под хрусталь».

— А кто он?

— Дадлиб из ТАГ. Кажется, к себе зовет. Хочешь, пересядем за их столик?

— Не хочу! — испугалась Ната. — Зачем с ним сидеть? А еще расскажи мне, кто они. Вот этот… — Она начала было поднимать руку, чтобы показать, но тут же опустила. Дан научил когда-то, что показывать пальцем нехорошо. — Который длинный, в очках.

Данислав рассказал.

— «Длинный в очках» — Никита Аквидзе, пресс-секретарь из «Силикон индастрис». Милейший человек — каждой из своих любовниц, прежде чем отправить ее в отставку, дарит симпатичный домик на Апеннинах. Там, говорят, теперь целый поселок из этих домиков, а на детских площадках носятся веселые табунчики маленьких чернявых Аквидзе. Вон тот здоровый, лысый, с трубкой — Джоб Макастер по прозвищу Бильярдный Шар, знаменитый драчун в боях без правил. Он недавно подписал контракт с «Фурнитурой». Ну, это, знаешь, которые делают «умную одежду». Он теперь красуется во всех их рекламных роликах с «подтяжками-интуита-ми», «ловкими галстуками» и другой дребеденью. Та дама в колье за миллион кликов — жена самого Изи Швейберенга, хозяина «Майкрософта».

Ната смотрела во все глаза.

— И ты со всеми знаком?

— Ну-у… — протянул Дан. — С некоторыми, не со всеми. Меня ж часто на подобные мероприятия приглашают, хотя я не бизнесмен и не политик… — Он запнулся. Опасная тема. Сразу же начинаются вполне резонные для нее расспросы: «А кто ты? Чем занимаешься? Целый год, Даник… то есть Дан, ведь мы вместе уже целый год, ты обо мне все знаешь, я все тебе рассказала, а ты…»

Она до сих пор не знала даже, как он попал в те заросли у холма с сотрясением мозга. Правда, он познакомил ее с Раппопортом, сказал, что когда-то учился у его младшего брата, а теперь старший, Михаил, — его шеф. Близко к истине, хотя правильнее было бы сказать, что Раппопорт просто дает Дану заработать.

— Ты ведь там жил раньше?

— А? — задумавшись о своем, Дан не сразу сообразил, о чем она. — Да-да, там. Учился. Покажу тебе знакомые места.

Пол опять качнулся, в зале отдыха гулко зазвучал усиленный динамиками голос программиста, управляющего через Геовэб перемещением острова (такого человека по старинке называли Капитаном):

— Наш остров приближается к автономии Университетов… Просьба всем вернуться в свои каюты, через пятнадцать минут…

Люди начали вставать. Дан с Натой тоже поднялись. Она заметила, что Дан снова ушел в себя, и, стараясь вернуть его внимание, спросила:

— Так мы их всех еще увидим?

Данислав ответил:

— Конечно. Там у «Электрикум Арт» большая вечеринка, все соберутся.

За десять дней до этого в Лама-секторе орбитального анклава «Тибет», в беседке на вершине пластикового пригорка — одного из десятка одинаковых конических пригорков — невысокий узкоглазый мужчина произнес почти то же самое и почти с тем же выражением. В беседке сидели двое: Аша, глава корпорации «Невмешательство», совсем недавно переименованной во «Вмешательство», и его гость Жиль Фнад. Задумчивость Аши, которого еще называли ламой, хотя в общепринятом смысле ламой он не являлся, как раз и была связана с гостем. Он искоса рассматривал Фнада, размышляя, почему тот вызывает неясную тревогу.

— На своей вечеринке «Электрикум Арт» соберет множество гостей.

Глава «Вмешательства» произнес это, скрестил ноги и откинулся в кресле, позволяя ассоциативным ручейкам сплетаться в привычном потоке сознания. Соломенные подстилки, два кресла и столик между ними. Фарфоровая чашечка-наперсток, блюдце с миндалем, высокий бокал с янтарной жидкостью и вишенкой. Уют защищенной силовой изгородью беседки царит над ядовитыми миазмами застывшего растительного хаоса. Завезенная с планеты почва уложена так, чтобы имитировать природный ландшафт: топкие прогалины, болотца и озера с застоявшейся водой. Тина. Лианы и грязь. Ветер, который включается каждые два часа. Тяжелый гул вентиляторов… Клубы испарений медленно, гротескно перекатываясь, ползут в одном направлении, словно движется весь Лама-сектор, имитационный заповедник. Рассеянный теплый свет утопленных в далекий потолок круглых прожекторов, крики птиц, треск и шелест… Закроешь глаза — и будто ты в джунглях экваториальной земной зоны. Откроешь — нет, вокруг пластиковые горы-малютки возвышаются над зелено-бурыми водами. Вентиляторы не спасают: воздух горячий и жирный, густой. Солнца нет, но желтые пятна прожекторов в вышине кажутся сквозь марево множеством расплывчатых маленьких солнц. Они тихо гудят.

— Не люблю восточных людей, — сказал гость Аши. — Вы слишком углублены в себя. Эта вещь большая?