Читаем Деграданс онлайн бесплатно

Настроение отвратное.

Или в душ, или повеситься.

В голове дурной туман от бесчисленных выкуренных сигарет.

Водка паленая? Ну да, наверное. А непаленая лучше? К черту все! Сунуть холодный ствол в рот, кислый вкус металла, нажать на курок… А где взять силы на это?… Помойка на душе, вековая смрадная свалка, под веками сухой песок… Уходить из мира с этим грузом? К черту все! Предрассветная серость… Уснуть с этим? Не получится… Как там мерзавец Калинин нашептывает? «Только спать, спать, спать, и не видеть снов». Или это не он придумал?… Шивцов сжался. Была слабая надежда, что может быть сон придет в последний момент… Но так не бывает. В этой жизни вообще многого не бывает. Он злобно нашарил в темноте тапочки, хлопнул ладонью по невидимому выключателю. Свет резнул по воспаленным глазам, но пейзаж привлекательнее не стал. Объедки на тарелках, пустые бутылки, окурки. Только там, где сидел за столом Калинин, объедки уложены в тарелке каким-то неестественно аккуратным, каким-то даже красивым веночком.

Памятник вчерашней павшей жратве.

Жратвоприношение.

Разводы вина на стенках фужера – как разводы подсохшей крови.

А начали, казалось бы, цивильно – в баре. Первую бутылку, ни к чему не обязывавшую, взял Андрей Ведаков, журналист из «Газетты». Этому главное – поговорить. Шивцов знал Ведакова со школьных лет, поэтому сильно к его словам не прислушивался. Где рождается новое искусство? Тоже мне вопрос. Уж наверное не в прокуренном баре. Хотя – как знать… Как рождается новое искусство? Уж тоже наверное не в пьяной болтовне. Хотя и это – как знать… Хорошо, во время появился Сашка Калинин, телеведущий Седьмого канала, красавчик, самоуверенный и наглый, подтянутый, в костюмчике не из магазина за углом, а Ведаков уехал в редакцию. Место Андрея заняла Ксюша Малышева, верстальщица из «Газетты». Прозвище Актриса. Соответствует. Ей бы танцевать в стрип-баре, крутя чудным задиком, а не просиживать дымные вечера со всякими придурками. Длинные ноги, милые завитушки у висков. «Приятно видеть пыхтящую русалку, выползшую из леса». Минут через пять многоопытная ладонь Сашки Калинина лежала на узкой Ксюшиной руке, а она даже не вздрогнула. Это в кино красивые бабы дерутся без разбору. Раз – и по морде! Раз – и коленом в пах! «Он сам нарвался, он сам нарвался, и в этом нет моей вины». Танго семи убийц крутили, кажется, по всей Москве. «А будь вы сами на нашем месте, вы поступили бы так, как мы».

«Выставка?… У Фабиана?…»

«А такое только у Фабиана увидишь!».

Так, незначащий разговорчик, каких тысячи на неделе, но рожа у Калинина вдруг пошла красными влажными пятнами. Что-то его зацепило. Он давно точил глаз на Ксюшу. И сейчас мысленно рвал с нее одежду, она это чувствовала, запунцовела. Только Шивцов молча глотал горький джин и старался не думать обо всех этих сложных дружеских взаимоотношениях. Самому последнему дураку известно, что новые женщины не цементируют старую дружбу.

«Мне и без Фабиана сны страшные…»

«Такого, дорогая, вы и в самом страшном сне не увидите».

«Венера в салопе», – хмыкнул Шивцов. Понятно, он имел в виду выставку у Фабиана Григорьевича, ничего больше, но Калинин заржал. Он знал несколько языков, для него и французские выражения не были тайной. Салоп. Он показал большой палец. Правильно, приятель! Правильно, дорогой! Именно так. Салоп. «У Фабиана даже бронзовых вакханок одевают в эротическое белье». Ладонь с Ксюшиной руки Калинин с неохотой снял, потому что в баре снова появился Ведаков с новостями из сгоревшей на Полянке дипмиссии. Кажется, албанской. Или гренландской. Если таковая существует. «Дым еще клубится над Полянкой». Теперь на Ксюшиной руке лежала широкая спокойная ладонь Ведакова. По хозяйски лежала. Длинноногая верстальщица и это приняла смиренно. А Андрей объяснил, чуть пожимая нежную руку: «Нормальный пожарчик. Жертв нет, убытки невелики. К тому же, дипы получат страховку, а вот жильцам закопченного дома напротив придется делать ремонт за свой счет».

– Сочувствуешь?

– Работа такая.

Выпили.

Повторили.

Калинин снова наладился на искусство.

– К Фабиану надо сходить. Такое увидишь только у Фабиана.

– Не слушай Сашку, – ухмыльнулся Ведаков. – И его разговоров об искусстве не слушай. Он в искусстве разбирается не больше, чем бомж в сарафанах восемнадцатого века. – Андрей любил цветастые сравнения, видно было, что и сейчас в глазах Ксюши заработал очко. – Думать надо не о новых произведениях. Если уж на то пошло, все нынешние новые произведения вырастают на руинах старого искусства, а значит, они по определению отравлены. Думать надо о Новой эстетике,– он так это и произнес, с напором. – О Новой эстетике. О принципиально новой оценке того, что мы видим, что ненавидим, чем любуемся. Ясно я выражаю? Новое искусство может родиться только из нового взгляда на мир. Нового! Понятно? Как когда-то родилась Афродита из пены. Никто ее не ждал, а она – вот я! Чтобы понять новое, к Фабиану ходить не надо. Там погано. Там падалью пахнет. – Ведаков смотрел, как упрямо темнеют красивые Ксюшины глаза, и уже знал, что она пойдет к Фабиану. На зло ему пойдет. Обязательно пойдет, сучка. Мнит себя новой Афродитой, а Калинин ее накачивает. «Узнать меня – иметь меня». Пойдет ведь, пойдет, наперекор мне пойдет, а потом три ночи подряд будет трястись от страха. Дать, что ли, Калинину по морде?

К счастью, Ведакова опять вызвали в редакцию.

Почти сразу ушла Ксюша, а Калинин был свободен, увязался за Шивцовым.

В запущенной двухкомнатной квартире они открыли еще одну бутылку. Она уже ничему не мешала.

«Чего Андрей к тебе вяжется? – Калинин имел в виду Ведакова. – Чего он все время тащит тебя в „Газетту“? Писать ты не умеешь, да платят там мало. Сидишь себе в охранном бюро, ну и сиди. Каждому свое, – он нагло подмигнул. – Ведаков типичный неудачник. Боись таких. Он умеет говорить, это да. Для него слова только и важны. Заладил, как попугай: Новая эстетика, новая эстетика! А сам ничего, кроме железок Церетели, не видел. Какая, к черту, Новая эстетика? Все галереи до потолка забиты гениальными полотнами и скульптурами, а толку? Ты умнее стал от того, что у нас тысячи художников в твоем профессиональном союзе? Или, может, чувствовать стал глубже? Потрясений ищешь? Чечня у тебя не все отбила? Нет, Витя, – покачал Калинин головой, – я тебе так скажу: настоящее искусство умерло. Еще при Пушкине. Может, Пушкин его и убил. Нет больше никакого искусства!»

«А что есть?»

«Дерьмо. И еще раз дерьмо».

«А женщины? Ты, вижу, клинья под Ксюшу бьешь».

«Очнись, Витя! Когда это женщины были искусством? Того же Пушкина почитай, у него в дневниках много дельных мыслей. Женщины всегда были только предметом искусства. Всего лишь. Помнишь? Жил-был дурак… – О ком писал Киплинг, неизвестно, но Калинин точно подразумевал сейчас Ведакова. – Он молился всерьез тряпкам, костям и пучку волос – все это пустою бабой звалось, но дурак ее звал Королевой Роз…»

«Ты там упустил пару строк».

«Не упустил, а выбросил сознательно. Женщины – это все, что угодно, Витя, только никак не искусство. Сам подумай, стал бы ты трахать Джоконду? Она же шизанутая, по всему видно. У нее взгляд блаженный. Или „Шоколадницу“ Лиотара стал бы трахать? Да она еще от предыдущего клиента не отошла! За искусством, Витя, ходить надо не на Крымский вал, а к Трем вокзалам».

«Странно, Сашка. Ты повторяешь Андрея!»

Калинина перекосило. Это он-то повторяет Ведакова?

«Ты еще скажи, что я его повторяю, когда говорю о хлебе и зрелищах!»

Калинина вдруг прорвало. Он обозлился. «Новая эстетика, новая эстетика! О какой Новой эстетике идет речь, если все давно прогнило? На трухлявых пнях растут в основном поганки, так ведь?»

«Опенки еще».

«Плевал я на опенки! Что такое Новая эстетика? Умение по новому втюхивать старую хрень? Ну так и говорите, чего врать? Андрей – неудачник, дурак, невежа. Нашел, кем мне тыкать в нос. Так он и просидит всю жизнь в отделе новостей, подчищая чужие статьи!»

Шивцов выругался.

Блин, как надрались вчера, все болит.

Смял сигарету. Ну да, Андрей неудачник. Это точно. Но не всем же подметки рвать, не всем идет пруха. Это у Калинина не жизнь, а вечный праздник. Он ночью вполне мог рвануть к Ксюше. Девушка друга? Вот тоже! Его такая мелочь не остановит. Если Ксюша откроет дверь…

А она откроет…

Сашка – стервятник.

Но стервятник он обаятельный.

Шивцов потер виски. Из пустой ванной пахнуло сыростью.

Глянув в зеркало, какое-то слишком уж прозрачное, как бы выцветшее, Шивцов провел ладонью по колючей щеке, но бриться не стал. Плеснув холодной водой в лицо, вернулся в комнату, вытянул из-под кровати большую спортивную сумку. Вот зачем каждый раз наступает утро?… Уснуть бы насовсем… Так голова болит страшно… Сумка темно-синяя – с желтой полосой, со скалящейся тигрицей… Нет, это у Калинина она выглядела бы тигрицей, а здесь стоит на раскоряку, как шлюха… Оттуда же, из-под кровати, Шивцов вытащил обернутый серой холстиной сверток. Своей тайной коллекцией он любовался нечасто, только когда уж очень припекало. Оружие не новое, но в отличном состоянии. Ухоженное, поблескивают лаком деревянные части. Сладкий запах смазки. Обрез карабина М-1, четыре магазина к нему. Пистолеты: израильский восьмизарядный «Ерихон» (та еще труба – мертвого разбудит!) и отечественная «Гюрза» (эта очень больно кусается). Две осколочные гранаты. Тут же, в мутноватом целлофане, нежные брикеты пластида с детонаторами. Через руки Шивцова за последнюю пару лет прошли десятки таких стволов и немало взрывчатки. Он удачно покупал, удачно перепродавал, обменивал. Знал толк в оружии.

Обойма плавно вошла в рукоять пистолета.

Отложил в сторону «Ерихон». Неторопливо, со знанием дела продернул через кольца гранат плотный обрывок капронового фала, стянул узлом. Сам еще не знал, к чему такие приготовления. Так… На всякий случай… Морщась от головной боли, вывернул коробку с инструментами, набил две пустых консервных банки мелкими гвоздями, шурупами, гайками. Аккуратно вложил пластид, воткнул взрыватели.

Теперь все это в сумку.

Не торопясь, с пониманием.

Сверху – обрез и пистолеты. Ну что еще?

Опять мимолетно глянул в зеркало. Морда небритая, но это ничего. Нынче такая вот трехдневная щетина в моде. Символ мужественности. Мятые джинсы. Потертые кроссовки, футболка, ветровка. Типичный московский придурок. Сунул в наружный карманчик ветровки зажигалку, в другой – сигареты. Потопал, попрыгал на месте, проверяя, не мешает ли что, не погромыхивает ли в карманах?

Теперь бейсболку… Солнцезащитные очки…

Утро туманное… Утро лихое… Голова разламывалась. Из зеркала смотрел на Шивцова ничем не примечательный тип с темно-синей сумкой на плече. С такими сумками бабы ездят на дачу.

К половине одиннадцатого статья должна лежать на столе главного.

Хорошо, что я не потащился вчера к Шивцову. И так голова тугая. Ведаков медленно прошелся по клавиатуре компьютера. Работа есть работа. Главное, удивить читателей. Дать им по мозгам. Не жалеть патетики, не жалеть восклицательных знаков. У болгар, кстати, восклицательный знак именуется удивительным.

А у якутов? Поэт Август М., он как называет восклицательный знак?

Зря не спросил. Поэт Август М., выступавший вчера в Доме литераторов, представился собравшимся как якутский гений. Нет, не первый, нет. Он представился как последний якутский гений. Разницу чувствуете? Гениев и раньше было немного, скромно сказал Август М., а сейчас их совсем нет, вот только я остался, однако. Таковы особенности полярного климата. Черные длинные волосы. Тоже северная деталь. Правда, волосы, похоже, давно не мыты. Однако.

Якутский гений нервно кусал ногти, смотрел постно.

Часть журналистов сразу слиняла.

«Меня знают в Якутске и в Париже».

После этих слов из зала вышло еще несколько человек.

Ведаков остался только потому, что сидящий впереди Сашка Калинин слушал якута с непонятным интересом. Что-то видимо находил в болтовне последнего гения. Он просто так время терять не станет. «Оледенение душ… Эпоха ужаса… Мертвые языки ледников спускаются к мировым столицам… Глаз последнего охотника… Моя душа – как распахнутое северное сияние… Я пришел вымораживать бледные страсти… Москва – мегаполис карликов…»

Как ни странно, у якута была своя концепция.

«Главный двигатель мирового искусства – лепра».

Сперва Ведаков решил, что ослышался. Решил, что на самом деле якут произнес – депра. Но нет, никакой депры, депра – это для горожан. Август М., последний якутский гений, говорил о лепре. Именно о ней, о страшной, неизлечимой болезни, живьем медленно поедающей людей. Понимание искусства – это понимание неизбежности неизбежной смерти, сказал Август М. Лепра поражает человеческое тело, а искусство поражает человеческую душу. Мировое искусство возникло как ранняя реакция человечества на ужас проказы, как подсознательный рефлекс умирающего человека – защититься. Как инстинктивная попытка зацепиться за живую жизнь, создать хотя бы миф, закуклиться в собственных представлениях, как бы ни были они наивны. В запечатанную скорбью душу не всякий микроб проникнет. Образ мира, течение наших смертных мыслей, деяния и апатию – все определяет лепра.

Так считал последний якутский гений Август М.