Читаем Дефицит онлайн бесплатно

Сначала Зиновьев подумал, что попал в сауну, — сам голый и его собеседник, персона весьма значительная, тоже гол как сокол, да вдобавок еще пар облаком, но в сауну Зиновьев ходил по средам, сегодня же пока вторник, следовательно… И тут все четче стала проявляться обстановка, притом занятная — оказывается, не пар, а облако самое настоящее, небесное, и собеседник его не сидит, а восседает за столом наподобие канцелярского, только тумбы его зиждятся не на полу, а все на том же облаке, синем и посередине густом, а по краям с белой опушкой. Собеседник его — хотя он еще ни слова не сказал Зиновьеву, но беседа предполагалась — не молод, а скорее стар и даже весьма стар, плешив, вокруг голого черепа белые завитки волос и от них сияние вроде нимба, либо на самом деле нимб, одним словом, модель из забытого прошлого. Старец голый и притом бестелесный, всего лишь очерченный, но четко и убедительно; за розовой его плешью синела бездна со звездами крупными и яркими, как в театре на детском празднике.

Осмотрясь и несколько освоясь, Зиновьев понял, что за персона перед ним, однако не слишком-то испугался, он привык общаться в сауне с большим начальством, так что колени его не стукались друг о дружку. С удивлением и здоровым любопытством Зиновьев продолжал рассматривать обстановку, хотя ничего предметного ему не виделось, одни очертания, намеки, а не сами предметы, к примеру, стол — нет на нем бумаг, авторучек, карандашей, календаря и прочего обильного канцелярского хлама, но в то же время все это предполагается, что захочешь, то и увидишь, не стол, а образ стола, притом не обеденного, а явно делового, министерского, по меньшей мере, и на нем телефоны, опять же образы их справа и слева, легкие такие глыбы минералов или кристаллов, рубиновый, видимо, вселенский, белый — вроде бы местный, а бирюзовый, надо полагать, сугубо личный, интимный,— все честь по чести и взывает к почтительности.

— Здравствуйте, — сказал Зиновьев негромко, но голос его словно вырвался из утробы и понесся вдаль, пока не затих в космическом далеке.

Старец на приветствие не ответил, будто оно булькнуло мимо его ушей. Полагалось, видимо, как-то иначе утвердить здесь свое присутствие, или попросту стоять и ждать, когда на тебя изволят обратить внимание. За спиной старца висели плакаты, опять же образы их размытые, Зиновьев узнал Кукрыниксов, еще что-то сугубо антирелигиозное, формулу «Религия — опиум для народа», а ниже ее кусок старой не то афиши, не то прокламации с ятями еще, он различил две строки: «Кишкой последнего попа последнего царя удавим», одним словом, многолетняя атеистическая графика представлена была здесь довольно полно, листы висели один над другим, чешуей, и уходили вдаль, закругляясь по небесной сфере и даже образуя для нее крылышки. Старец шевельнулся в кресле, глаза его стали требовательными — говори, мол, чего стоишь аки пень. На приветствие он не ответил, понятно стало, он спесив и плохо воспитан, а с такими Зиновьев держался тоже по-наглому, он был не робкого десятка да к тому же и с чувством юмора.

— Вызывали на ковер?

Старец захлопал глазами, видимо, не понимая современного оборота, надо ему бухнуть что-нибудь по-церковнославянски. Зиновьев порылся в памяти и нашел кое-какую архаику из деревенской прозы.

— Призывали, вот я и явиться изволил. Не знаю токмо зачем? — Надо было сказать «пошто».

Тут пропел петух совсем где-то рядом, Зиновьев невольно глянул по сторонам, но петуха не увидел. Старец тоже оживился от петушиного крика и сказал довольно-таки простецки, тенором сельского балагура:

— Профилактика тебе нужна, милок, самое время!

«Что еще за профилактика? — подумал Зиновьев. — Я же пока не «Жигули».

— Вижу-вижу, сердешный, не «Жигули», за слепого меня не считай.

Зиновьев вроде бы не давал старцу повода для столь фамильярного обращения и решил осадить его:

— Коли видишь, так говори, нечего в молчанку играть. «Профила-актика», — передразнил он. — Лучше анекдот какой-нибудь расскажи, только без этой самой. — Зиновьев показал пальцами на его длинную бороду.

— Ты мне не тычь, я с тобой свиней не пас, — припечатал старец внушительно, хотя и без особого пока раздражения.

С Зиновьевым давно уже так не говорили, со времен школьной скамьи, и он возмутился:

— Да знаете ли вы меня хотя бы в общих чертах? Вы, может, не того вызвали, кого надо. — Бывают проколы и на высшем уровне, влепят выговор невиновному, а виновного на повышение.

— Ты Зиновьев Борис Зиновьевич, от рождества Христова одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года рождения, беспартийный, женатый, по образованию врач, состоишь в должности заведующего отделением родильного дома номер три, имеешь нагрудный знак «Отличник здравоохранения», — все правильно?

— Допустим, — несколько упавшим от его осведомленности голосом сказал Зиновьев. Когда о тебе слишком много знают, это не всегда не радует.

— Ну а меня ты узнал сразу, — уверенно сказал старец. — Или хочешь сказать, что нет?

— Догадываюсь. Кстати, вы не упомянули одну деталь, весьма существенную.

— Какую же? — глумливо спросил старец, уверенный в своем всезнании.

— Я атеист, к вашему сведению, не верю ни в бога, ни в черта.

— Потому я и призвал тебя. Верующие сами спасутся, ибо в узде держатся, а тебе помощь надобна. Безверию власть нужна, понял?

«Не было печали…» — едва успел подумать Зиновьев, как старец снова его перебил:

— Но-но, полегче на поворотах, понял? Начнем, пожалуй. — И что-то там перед собой открыл вроде досье. — Отвечай, раб божий Зиновьев, зачем положил?

— Что положил?

— Не придуривайся. Шестьсот рублей.

— Куда положил? — уныло проговорил Зиновьев, лишь бы потянуть резину и что-нибудь придумать.

— Я вижу, ты меня всерьез не воспринимаешь, — сказал старец без особой обиды и почесал под столом ногу ногой, при этом Зиновьев увидел пятки его желтые, с буроватой каймой, вполне человечьи пятки, а затем почесал еще и подмышки, он как бы притуплял настороженность Зиновьева, чтобы дальше посильнее огорошить кое-чем весьма неприятным. — Глянь сюда! — велел старец, не повышая голоса, к мановением руки вдавил вдруг возникшую красную кнопку на черном пульте, она погрузилась, внутри что-то щелкнуло, кнопка так и застряла в углублении, грозя бедой, стало жарко, знойно Зиновьеву, и справа от себя, куда ему указал старец, Зиновьев увидел, как разомкнулись небеса и образовался просвет, словно промоина во льду, и в этой промоине как на экране появилась совершенно четкая картина — какое там кино, какое там телевидение, все как есть наяву! — огромный серый и плоский круг, похожий на старую танцплощадку в парке, по краям его заалела краснота медленно, но, как говорится, верно, и на этом круге — женщины, одни женщины, разного, а точнее говоря, зрелого плодородного возраста, в большинстве лет восемнадцати — двадцати, но и постарше некоторые, и все одеты в роддомовские халаты, линялые, нелепо длинные у одних и бесстыдно куцые у других; и все они пляшут странную пляску, высоко вздергивая колени, неистово, с гримасой самозабвения и невыносимой боли, а зловещая краснота растет, и все их лица знакомы Зиновьеву, они прошли через его отделение, иные и не один раз, а хороводит этой архиполовецкой пляской Мар-Сем в белом халате, она ближе к центру круга, а в самом центре чья-то фигура, видимо, самого Кончака, он тоже в белом халате, единственный здесь мужчина, черты его все яснее, и Зиновьев узнает себя, полы его халата в крови и рукава тоже — экая пакость, до чего омерзительно, ему стало не по себе, а круг все накаляется зловеще, словно гигантская электроплитка. «Откуда он берет столь мощное напряжение?» — едва успел подумать Зиновьев, как старец ответил:

— От Братской ГЭС. А если призываю грешников из Соединенных Штатов, или там из Англии, Франции, то беру киловатты соответственно подданству.

— Порядок у вас, ничего не скажешь, — льстиво сказал Зиновьев, глядя на круг, и только тут догадался — так это же сковорода, как же он сразу не допер, пресловутые муки на том свете, — и едва он так неосмотрительно подумал — «пресловутые» — как сразу запекло подошвы, он затоптался, а через две-три секунды уже и побежал на месте, высоко вздергивая ноги, выкидывая те же дикие коленца, что и его пациентки; быстро стало невтерпеж, и он завопил дурным голосом:

— Хва-атит!!

— Теперь все понял?

— Понял-понял, ваше э-э-э высочество и прочее! — прокричал Зиновьев, взмахивая руками как крыльями, пытаясь воспарить над жаровней и надеясь, если останется жив, потаскать старца за бороду.

— Отвечай внятно, вдумчиво и не вздумай егозить, врать, юлить. Зачем положил? Я знаю сколько, шестьсот рублей, знаю куда, не в сберкассу, как полагается честным гражданам, а… — Далее старец подробно, хотя и кратко, описал белый ящик из пластмассы, продолговатой формы, в каких обычно ставят цветочные горшки на окнах, Зиновьев купил его на улице Гоголя в «Тысяче мелочей», и даже указал, где тот ящик стоит: на верхней полке книжного шкафа, а снаружи прикрыт грузинской чеканкой, тоже полученной в порядке мзды от пациентки, но уже, правда, давненько, еще когда подношения были скромнее.

— До вчерашнего дня, — продолжал старец речитативом, — у тебя в том ящике лежало двадцать тысяч, ровно столько, сколько было тобой задумано накопить. Но вчера ты положил еще шестьсот рублей сверху задуманного. Как видишь, все знаю, и сколько, и куда, могу сказать и откуда, одного не разумею — зачем?

Зиновьев потоптался, вроде больше не жжет, вздохнул и сказал примирительно:

— Деньги не люди, лишними не будут.

— Ответ не засчитан, — рассудил старец. — Отвечай конкретно, на какие мирские потребы копишь? Дача у тебя есть, цветной телевизор есть, «Жигули», дубленка и прочие анау-манау тоже есть, так зачем тебе еще златой телец?

— Ну как зачем? — кротко сказал Зиновьев. — Просто на черный день.

— На какой-такой черный день в условиях социализма? Тебе что, зарплаты мало? Ты заведуешь отделением, имеешь еще полставки врача, получаешь за консультации, читаешь лекции во Дворце бракосочетания о гигиене половой жизни, итого в месяц триста сорок рублей. Заболеешь, тебе оплатят больничный, состаришься, дадут пенсию минимум сто двадцать; так о каком-таком черном дне ты изволишь тут разводить турусы на колесах? «Не гневи бога» поговорку знаешь?

— Вам трудно будет меня понять, ваше, извините, высочество. Дело в том, что в одном аспекте, и притом очень важном, мы с вами отличаемся принципиально.

— Само собой, — согласился старец насмешливо.

— У вас есть все то же, что и у людей, но не хватает одного…

— Ну-ну, — с ехидцей перебил старец. — У меня есть кое-чего побольше.

— Я знаю, и все-таки не хватает у вас того, что для людей является главным и год от года становится все главней и главней.

— Чего же? — старец вроде бы заинтересовался.

— Потребностей, вот чего. Вы живете совсем без потребностей, согласитесь.

— Правильно. Так ведь и вам уже было сказано и давно притом: чем меньше потребностей, тем ближе к богу.

— А зачем ближе, если я атеист? И таких на земле миллионы.

— Атеист-матеист, все вы под богом ходите. Но ты вмешался в прерогативу всевышнего, давать жизнь или отнимать ее. «Я славлю мира торжество, довольство и достаток, создать приятней одного, чем истребить десяток». А сколько ты истребил, покайся?

— Я понимаю, папа римский запрещает аборты, но в нашей стране они разрешены законом.

— Разрешены, но есть инструкция «О порядке проведения операции искусственного прерывания беременности», а также приказ есть министерства здравоохранения, по которому запрещается производство абортов в родильных домах. А ты изволишь нарушать и то, и другое.

— Я спасаю людей, помогаю им, а не истребляю, как вы изволили ошибочно заметить.

— Мы не ошибаемся, не предполагаем, а располагаем.

— Если я не применю своего врачебного искусства по удалению плода, то может погибнуть женщина, если не физически, то морально. Я спасаю девичью честь, семьи честь и трудового коллектива.

— Лжец и лицемер. Ты наживаешься, пресекая жизнь. Если беременность десять недель, берешь сто рублей, если двадцать, берешь двести рублей.

— Так ведь риску больше! — возмутился Зиновьев. — Тут и дураку ясно! — При последних словах он сразу ощутил, как нагрелись подошвы. — А-ай! Почему вы не допускаете свободы мнений?

— От свободы мнений конец света грядет. Отвечай, зачем положил?

— Виноват, каюсь, но все-таки прошу понять и нас грешных. Растут потребности, честно вам говорю, и не по дням растут, а, можно сказать, по часам, да к тому же среди всех слоев населения. И чем больше ты их удовлетворяешь, тем больше они растут.

— А это вам нарочно сверху спущено, дабы проверить вашу стойкость и отделить овец от козлищ.

— Да разве можно устоять, когда кругом столько соблазнов? И всего хочется. И везде с переплатой. Потребности одолевают нас как вирус, как грипп, как чума и холера, не знаю даже, как вам еще убедительнее сказать.

— Сказано уже было две тысячи лет назад — блаженны нищие, а богатому попасть в рай, что верблюду пройти в игольное ушко.

— Извините, но у нас рай теперь на земле, — робко сказал Зиновьев.

— Поговори-ка ты со мной, гитара семиструнная. А что касается потребностей, то их надобно удовлетворять по закону. Ты же творишь беззаконие. Зачем берешь взятки? Ты что, пчелка?

— Именно пчелка. Трудовая. Я за дело получаю, а не за безделие, как другие.

— По-твоему, выходит, все берут?

— Да ведь глупо отвергать подаяние, согласитесь. Кому охота дурачком прослыть?

— Честный и праведный всегда выглядит глупее проходимца.

— А мы развиваемся в сторону все большего ума. Как быть, в чем теперь выход?

— В сковороде. Почему хирург Малышев ничего не берет?

— Таких простаков мало на белом свете.

— Но ими земля держится.

— Так было раньше, а теперь Малышевы вырождаются. Как мамонты.

— Почему не сменишь профессию от греха подальше?

— У меня диплом, стаж двадцать лет, государство меня учило, тратилось на меня, стипендию выплачивало. Я обязан исполнить свой долг перед обществом. Вот вы, к примеру, ваше высочество, не можете сменить профессию?

— Человек, который много грешит, всегда умен, ибо грех учит. С таким особливо и не поспоришь, — как бы про себя проговорил старец. — У меня, к твоему сведению, не профессия, а призвание бороться с бесом. Если бы он сгинул бесследно, тогда бы и я отпал за ненадобностью. Но он живуч, сатана, и у нас с ним конфронтация.

— Вот потому людям и трудно, что вы на небе, далеко, а сатана на земле, рядышком. И если вам не понять, зачем я положил, спросите у миллионера в Соединенных Штатах. Почему вы ему не запрещаете класть сверх всякой нормы? У них там акции всякие-разные, дивиденды, купоны стригут, миллионами ворочают, а не то, что я, — двадцать тысяч, и уже у вас бревно в глазу.

— Они по своим законам кладут, а ты по беззаконию, учти, бестолочь. Чинибеков вон хапал-хапал, уличили, выгнали, и ты туда же?

— Чинибеков жалкая личность, алкаш ничтожный.