Читаем Дата на камне(изд.1984) онлайн бесплатно

Этот холм старшеклассники одной из казахских школ, собирая в степи лекарственные растения для фронта, увидели на третий день пути.

Они увидели его под вечер, когда на горизонте исчезают коварные миражи — такова их природа в Казахстане. Призрачные моря и озера появляются только днем, потому что это отблески солнца. Талая вода скапливается весной в пологих впадинах и до блеска отшлифовывает глинистые стенки и дно, летом водоемы, пересыхая, превращаются как бы в огромные вогнутые зеркала — здесь называют эти «зеркала» такырами.

Вода колышется в светлом мареве вдали, всегда вдали, искрится, сверкает, манит и вдруг мгновенно «испаряется», едва путешественники приблизятся к ней вплотную. Чертовы такыры! Глаза устают от их дразнящего предательского мерцания на горизонте.

Ия Крылова, дремавшая в кузове, очнулась от громких взволнованных голосов:

— Такыр!

— Какой такыр! Вода!

— Брось! Откуда здесь вода?

— Да нет же, говорю я вам! Вода!

— А что, ведь впрямь вода!

Грузовик стоял, почти упершись колесами в конусообразное сооружение, у подножия которого ослепительно сверкала полоска воды, терявшаяся в зарослях белого саксаула и полыни.

Школьники один за другим повыскакивали из кузова Сайт Жакипов, опередив остальных, зачерпнул воды попробовал ее.

— Вода! Ей богу, ребята, вода! Да холоднющая какая Зубам больно.

Только тот, кто странствовал летом в степях Казахстана, раскаленных, как сковорода на огне, поймет радость охватившую юных путешественников. Вода, которую он везли с собой в бочке, нагрелась за день и приобрел металлический вкус.

Все сгрудились у загадочного сооружения, из недр которого тонкой струйкой вытекал ручей, воду наперебой черпали кружками и флягами, просто горстями, при этом шутливо отталкивая друг друга локтями, брызгаясь плескаясь, дурачась.

— А я уверена была, опять мираж! — говорила учительница Улжан Оспановна, — Думала: вот-вот начнет тускнеть, расплываться, как и остальные. Нет, смотрю светлая точечка разрастается, разрастается…

— Я же на нее прямехонько держал, — вторил ей шофер, поливая загорелую шею водой и жмурясь от удовольствия. — Еду себе и еду на этот мираж! И вдруг — ффр — брызги из-под колес!

— Но что за сооружение? Сардоба? 1

— А что такое сардоба?

— Водохранилище, построенное из кирпича.

— А тот холм сложен из камней. Да как искусно сложен!

— И форма не шатра, а конуса.

— Могильнйк?

— Вряд ли, хотя холм насыпной, ясно как день! — Сайт палкой выбил на камнях вопросительную дробь. — Что это? Слышите? Пустота в середине! И почему из-под холма вытекает вода?

Загадочный холм имел тонкий покров из земли, поросший бурой травой. Когда в одном месте сняли этот покров, обнажилась кладка. Она была тщательной и замысловатой и отчасти напоминала соты улья.

Пока другие школьники осматривали непонятное сооружение, Ия проворно поднялась на вершину его, легла и приложила ухо к камням. Из недр холма донеслось слабое журчание и перезвон капель.

— Эй! Крылышко! — окликнули ее снизу. — Спускайся! Да побыстрей! Плиту с надписью нашли!

Спустившись, Ия увидела в кустах серую плиту, торчащую наклонно из земли. Поверхность ее, ноздреватая и потрескавшаяся, была испещрена вязью арабских букв, старательно вырезанных на камне.

— Я же говорил! — закричал Сайт. — Это надгробие! Вот и эпитафия!

— Кажется, по-арабски написано?

— Не по-арабски, а по-казахски, — поправила Улжан Оспановна, наклонившись к исписанному камню. Вокруг воцарилось нетерпеливое молчание. — Что-то о засухе, это поняла… Разрыв…

Она принялась читать про себя, то и дело издавая удивленные возгласы.

— Вслух, вслух! — закричали все.

— Бродячий миф? — сказала учительница, топчась в сомнении у плиты. — Помните библейское сказание о пророке, который высек воду жезлом из камня и напоил в пустыне жаждущих? Этнографы знают немало подобных бродячих мифов…

Нагнувшись снова над плитой, она прочла, запинаясь:

— «Достигнуто… пропуск… по зову сердца… Пришелец по имени Петлукин…» Что это за имя?.. «В год тысяча триста тридцать четвертый… создал…» Да, кажется, это слово — «создал», «…источник из камня…» А вы толкуете: «сардоба, могильник!» Нет, точно: источник!.. «Втайне… создал втайне…» Странно, почему же втайне? Ага! Последняя фраза отчетлива: «Путник! Когда будешь пить эту воду, вспоминай об источнике!» Всё!

Она выпрямилась.

— Петлукин, Петлукин, — бормотал Сайт в раздумье. — Кто же он такой — этот Петлукин? Сказочный волшебник? Нет! Явно историческая личность! Вот же след его биографии — холм!

— Да, загадка! Волнующая историко-географическая загадка!

— Нить брошена из глубины веков! — Сайт глубокомысленно поднял указательный палец.

— Привал, ребята! — объявила Улжан Оспановна, отходя от холма. — Разводить костер, готовить ужин!

Ия принялась хлопотливо выкладывать из рюкзаков еду, Жакипов и другие школьники разбрелись по степи, собирая топливо. Вскоре над огнем костра запел чайник, в воздухе запахло поджаренным хлебом и гречневой кашей-концентратом.

Распластав звездные крылья, ночь пала с высоты на землю почти без сумерек.

— Колодца здесь нет, — сказала Улжан Оспановна, положив карту на колени и присвечивая себе карманным фонариком. — Почему?

Школьники, перебрасываясь короткими замечаниями, поужинали, напились чаю.

— Ну и вкусный чай сегодня! Налей-ка мне еще! — Сайт протянул кружку Ии. — Давненько не пил я такого чая.

— Вода — на удивление! — подтвердила Улжан Оспановна. — Как там написано на плите? «Помни о колодце»?..

— «Когда будешь пить воду, вспоминай об источнике!»

— Правильно. Это старая казахская поговорка. И приведена очень кстати… Но все-таки, кто же он, этот Петлукин?

Ия поежилась, накинула на плечи пальто. Летом ночи в Казахстане очень холодные, что особенно сильно ощущаешь после адской дневной жары.

— «По зову сердца… По зову сердца», — повторила в раздумье Ия. — Как хотите, а есть в этой истории что-то не только загадочное, но очень трогательное, хватающее за душу. Не может быть, чтобы о Петлукине и его холме не сохранилось никаких сведений. Надо их искать, упорно искать!

Она поуютнее устроилась под наброшенным на плечи пальто.

— Мне знаете что думается? — сказала Ия задумчиво. — Жил при дворе жестокого Тамерлана ученый, может, он считался тогда магом или астрологом, но на самом деле был настоящий ученый. И он был очень смелый и добрый. А при дворе, конечно, ценили только льстецов. Наверное, этот маг сказал что-то дерзкое в лицо самому Тамерлану. Или заступился за кого-то несправедливо обиженного. Ну, его и выслали на окраину империи, в глухие казахские степи. Но маг продолжал и здесь делать людям добро. Была засуха, степняки мучились от жажды. Вот он и воздвиг этот удивительный каменный источник.

— А дальше?

Сидевшие у костра притихли, заслушавшись общую любимицу Ию. Была она крохотная не по возрасту, очень веселая и быстрая, как рыбка. И голос был у нее под стать росточку — звонкий, девчоночий.

— Дальше? Она приостановилась и в растерянности смешно похлопала себя по надутым щекам. — Дальше я, ребята, еще не придумала…

— Ну, Крылышко, ты даешь! — Сайт снисходительно усмехнулся. — Прямо новейшая Шехерезада! Самого Тамерлана зачем-то сюда приплела!

— А начало четырнадцатого века это ведь и есть времена Тамерлана. Забыл?

— Все, ребята! — сказала Улжан Оспановна, захлопав в ладоши. — Спать, спать! Никто, конечно, не догадывался, что надпись на камне была прочтена неправильно. Стерся знак h после даты, а Улжан Оспановна, видимо, забыла, что он должен обозначать хиджру, иначе — год бегства пророка Мухаммеда из Мекки в Медину, который соответствует 622 году нашей эры. Христианское летосчисление не совпадает с мусульманским еще и потому, что месяцы в нем не солнечные, а лунные, то есть в каждом из них 28 дней.

Таким образом год 1334-й на самом деле был 1915 годом, а значит, и загадочный Петлукин представал из надписи почти нашим современником…

Члена российской социал-демократической партии (большевиков), в прошлом учителя географии и истории весьегонского реального училища Петра Ариановича Ветлугина привезли в степь осенью 1914-го. Мировая война шла уже полным ходом.

В городе Верном его, против ожидания, не оставили. Видимо, было на этот счет указание в сопроводительной бумаге. (Теперь он существовал не сам по себе, лишь «прилагался» к тому или иному официальному документу, заверенному подписями и приложением печати.)

Проезжая через город, Петр Арианович увидел хорошо распланированные, но немощеные улицы. Дома были по преимуществу двухэтажные, крашенные в казенный цвет — бледно-желтый, присущий всем губернским городам Российской империи от Тамбова и до Омска.

Кое-где чернели зияющие провалы между домами — следы недавнего опустошительного землетрясения. О нем много писали в газетах…

Ссыльного после короткого отдыха повезли из города дальше, в глубь степи.

Она за лето была выжжена солнцем и терпко пахла пожухлыми травами — безводное, серое, волнистое пространство, над которым выгнулся синий купол неба. Выпархивал вдруг из-под копыт грязно-серый, как комок грязи, степной жаворонок или взмывали с павшего верблюда горбатые грифы. И все катились и катились громадные шары перекати-поле, похожие издали на опрокинутые, безостановочно двигающиеся стога сена.

Низинки, где, по-видимому, скапливалась весной вода, сейчас пересохли, глина стала зеркально-гладкая и твердая, как асфальт, и звенела под копытами, от которых на ней, к удивлению Петра Ариановича, не оставалось отпечатков.

Таратайку кидало и подбрасывало на ухабах. Горизонт колыхался, как мертвая зыбь. Днем отчаянно пекло, а вечером делалось так холодно, что ссыльный и сопровождавший его жандарм садились в таратайке спинами друг к другу, чтобы согреться.

Даже привычная степная земля не выдерживала лихорадочной смены температур. Об этом свидетельствовали зигзаги трещин, пересекавших ее во всех направлениях, словно бы после землетрясения.

«Извечная борьба тепла и холода, особенно ожесточенная в этих местах, — думал Петр Арианович. — Битва гигантов, которым дела нет до того, что происходит с человеком».

Пока ссыльный добирался до затерянной в степи деревни, где ему назначено было жить, он размышлял над проблемами метеорологии. Это помогало не думать о грустном: о разлуке с близкими, о прерванной работе подпольщика…

Когда Германия объявила войну России, Петр Арианович был в тюрьме: в Питере арестовывали большевиков.

На несколько лет война отсрочила неизбежный в России революционный взрыв. Победоносцев, бывший воспитатель царя, говаривал: «Нам (то есть правящему классу) нужна небольшая победоносная война». Вскоре после этого пожелания, высказанного сановником, началась война с Японией, но она отнюдь не была победоносной. Вслед за нею произошла революция 1905 года. Несомненно, то же случится и теперь: царская Россия потерпит сокрушительное поражение и будет новая революция. Да, будет! Это историческая закономерность.

Так утешал себя в тюрьме Петр Арианович.

Но было ему не легко. Внезапно остановлен — на бегу! Это тяжкое испытание для нервов. Вроде бы человек взбегал по лестнице в темноте, занес ногу на ступеньку, а ее не оказалось — нога вдруг провалилась в пустоту. От такой неожиданности может разорваться сердце.

Смолоду Ветлугин отличался разносторонностью своих научных интересов. Мечтал стать путешественником, а путешественнику, как известно, зачастую приходится совмещать несколько профессий: морехода, этнографа, геолога, охотника, даже повара. Но учился Петр Арианович на геологическом факультете, и любимым профессором его был знаменитый ученый Афанасьев. Все шло к тому, чтобы оставить Петра Ариановича по окончании университета при кафедре. Время, однако, внесло свои коррективы в этот план. Петр Арианович принял участие в студенческой забастовке, и это впоследствии ему припомнили. Он не был допущен к научной деятельности — вынужден был удовольствоваться скромным местом учителя географии и истории в уездном реальном училище 2.

В Питере, куда незадолго перед войной переехал он из Весьегонска, некоторые его товарищи жалели, что он предпочел размеренному существованию ученого беспокойную и опасную судьбу революционера.

— Ты же по всем склонностям своим ученый, кабинетный ученый! — втолковывали ему. — Типичный исследователь, холодный, аналитический ум! Шутка ли — любимый ученик самого профессора Афанасьева! Еще учась в университете, начал писать о дрейфе льдов, об управлении климатом, о чем-то там еще!

— Писал, да, — отвечал Петр Арианович. — Храню в памяти до лучших времен. Будет полезно людям, знаю. Но когда? Через несколько десятков лет, не ранее. А я чувствую потребность помочь людям немедленно, сейчас! Подумайте, можем ли мы мечтать о победе над природой, победе над стихией, пока не уничтожен капитализм в России, пока существует подлый класс эксплуататоров, главный тормоз прогресса? Вот почему я отложил свою научно-исследовательскую работу и ныне корректирую прокламации. Конечно же, это имеет прямое отношение к будущей моей научной деятельности.

Он сердился, если его понимали не сразу.

— Ну как же! Победа революции в России сделает ученых невиданно сильными. Самые дерзновенные замыслы будут осуществлены. А я, признаюсь, нетерпелив. Хочу приблизить это счастливое время. Тогда займусь наукой по-настоящему. Придет и ее черед!

Нет, Петр Арианович не жалел о кратковременном, как он считал, перерыве в своей научной деятельности. Кем был он, в конце концов, до вступления в партию? Интеллигентом-одиночкой, прекраснодушным мечтателем, не более того. Во всяком случае, не человеком действия: Но теперь с глаз его упали шоры, он, как писал Радищев, «оглянулся окрест себя, и душа его страданиями человечества уязвлена стала» 3.

Обстановка летом 1914 года была предреволюционная. В Питере уже начинали строить баррикады. Но не дремала и полиция.

В ночь своего ареста Петр Арианович раньше обычного кончил работу — готовил текст новой прокламации.

Можно бы, казалось, перелистать книги по геологии, терпеливо ожидавшие, когда же, наконец, хозяин обратит на них внимание. Но, постояв в раздумье у полок, Петр Арианович отошел. Как-то не по себе ему было сегодня. Странная усталость, непонятное беспокойство…

Осторожно отогнув занавеску, он выглянул в окно. Улица была пустынна. Он разделся и лег на диван. Сон, однако, не шел.

Чудились шаги под окном, поскрипывание ступенек на деревянной лестнице, приглушенные голоса, словно бы даже осторожный стук в дверь.

Петр Арианович укрылся с головой.

В комнате были стенные часы с мерным гулким боем и маленькие, карманные, лежавшие на тумбочке у дивана. Они тикали вразнобой. Похоже было: взрослый размашисто шагает по тротуару, а рядом, держась за его руку, семенит ребенок.