Читаем Дань онлайн бесплатно

Посвящается Ольге

"облекитесь смиренномудрием, потому что Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать. Итак, смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в своё время. Все заботы ваши возложите на Него, ибо Он печется о вас. Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить"(1-е послание Петра; гл.5; ст.5-8)

—Нянюшка, а баба-яга она очень злая? – страшным шёпотом вопросила старшая из двух, доверчиво прижавшихся к необъятно полной старухе, девочек.

–Ой, злая! Ой, какая злая! Злее и страшнее её и нет никого на белом свете, – с готовностью запричитала бывшая кормилица их матери, прервав повествование новой сказки, – злая она оттого, что безногая и горбатая. Потому и живёт она в избушке, которая сама по себе ходит, на курьих ножках избушка та. А ещё она, через трубу, из этой избы, в ступе, в которой она сидит, потому что безногая, вылетает по ночам, и маленьких детишек, которые тятенек и маменек не слушаются, крадёт и к себе в лес дремучий…

–Дура старая! – взвился вполуха прислушивающийся к разговору дьячок, сидящий у подслеповатого окошка и что-то царапающий на, разбросанных перед ним, берестяных корках, – чого ребятишек пугаешь, почём зря? Што они, неслухи штоль?

–А и не пугаю нисколь, – безбоязненно возразила старуха своему мужу, – потому как, деточки наши, они послушные, то и бабы-яги им бояться нечего, не тронет она их, не посмеет, потому как, она, баба-яга эта, богородицу боится, а Пречистая послушных девочек завсегда защищат…

–Тьфу ты, – хлопнув ладонью по сухо затрещавшим грамотам, дьячок подскочил со, служащего ему сидением, деревянного чурбака и возмущённо забегал перед перед полуиспуганно смеющимися девочками и абсолютно невозмутимой старой женщиной, – да как же так! Что ты в одну кучу: и суеверия свои дикие, и Деву Марию? Ужас, ужас. Сколько с тобой живу, сколько рассказываю, а ты как и не слышишь ничего, всё как об стенку горох. Дура старая, ох и дура…

–От дурака слышу, – спокойно возразила, поднимаясь  с тёплой, мягкой лежанки, бабуся и увлекая за собой послушно подскочивших девочек, – и плеваться, батюшка, нехорошо. И обзываться тож. Пойдёмте, сладкие мои, яхонтовые мои, – чмокнула в золотисто-русые макушки, нежнольнущих к ней княжён, – а то дедушка наш серчает, арифметика у него чой-то не ладится, вот он и ишшет кого бы виноватым.

Дошедшая до дверей, готовая выйти из комнаты, троица распалась, когда сначала старшая, а потом младшая, сёстры, вывернувшись из бабусиных объятий, резво подбежав к растерянно топчущемуся посреди горницы согбенному старичку, потянулись на цыпочках и чмокнули враз подобревшие и заулыбавшиеся дедушкины щёки. Прижавшись на мгновение к, облачённому ветхую рясу, сухому измождённому телу детскопухлыми тельцами, тут же, нетерпеливо, "вырвавшись на свободу", с хохотом, вприпрыжку, выбежали в раскрытую дверь, догоняя шаркающую по коридору нянечку.

–Доброго, Трофимыч, чего опять с матушкой не поделили? – спросил заходя в темнеющую комнату крепкий тридцатипятилетний мужчина, – я от благоверной своей сейчас выхожу, а она навстречу, обиженная, ну думаю, пошла жалится на тебя, так что жди, скоро княгиня сюда, к тебе придёт, укорять…

–А ну их! – не отрываясь от дела, дьячок, как отгоняя надоедливую муху, махнул в сторону распахнутой настежь двери левой, свободной от инструмента рукой, – ну вот сам рассуди, Феденька, – приподнявшись с чурбака, ткнувшись лбом в грудь приобнявшего его князя и тут же вернувшись к работе, – сам подумай, ну что же это со временем получится? – вопросил у присевшего напротив, внимательно слушающего хозяина верный домоуправитель, – это же, что же, потомки наши про нас подумают? Когда у нас, уже сейчас, согласно этим бабским бредням, баскак "бабай ага" превратился старуху "бабу-ягу", которая богородицу боится, как будто, Честнейшая Херувим – это не заступница спасающая, а грозный воин… – умолкнув ненадолго, что-то ковыряя и царапая на перекладываемых туда-сюда древесных корках, зажатым в морщинистых пальцах коротким костяным ножиком, – а недавно…, да вчерась, она Олёнке с Маришкой, про Христа начала рассказывать. Так такого нагородила! Спаситель то наш, оказывается, когда иудеи пришли Его брать и на суд вести, испугался и в хлеву, между животными спрятался, в сено закопался. Воины, которые за ним пришли, начали животных спрашивать, никто Его: ни коровы, ни кони, ни птицы гуси-курицы не выдали, а вот свинья! Ну, что, ты то ржёшь? – глянул исподлобья раскосыми татарскими глазами на закрывшего лицо рукой, хохочущего князя, – не смешно совсем, вот так вот одна дура старая, не поняв ничего из Святого Писания, навыдумывает сама от себя, и пойдёт это, и пойдёт из века век, дикостью дремучей обрастая. Ох, Господи, – тяжело вздохнув, подняв взгляд на еле различимый на закоптившейся доске лик Спасителя и перекрестившись, – что же это я? Её осуждаю, а сам дурак старый, совсем уже из ума выжил. Ничего уже, Федя, совсем уже ничего не соображаю, – растерянно-беззащитно, по-детски посмотрел на встревоженно притихшего хозяина поместья, – полдня сижу и никак концы с концами не сходятся…, или я какую-то из них потерял, – зарыскал по столу перекладывая грамоты, – или чё забыл…

–Ты, батюшка, просто устал, всё один и один, помощника бы тебе надо, – сочувственно прикрыл, своими сильными ладонями, беспокойно бегающие по столу, сухие ручки старика князь.

–Так надо, Феденька! Надо! – подпрыгнул на седалище дьячок, – давно надо. Всё ищу и ищу, кому бы знания эти, а тож, я ж, не вечный. Помру и как тогда? Кто будет вот это всё хозяйство? – кивнув на стол, обвёл глазами заставленные рукописными книгами и заваленные берестяными свитками полки, – а кого? Как и кого учить этому? Какого из дворовых ребят не брал, не пробовал, не то и всё тут! К великому князю может, в эту зиму, съездить мне? Там в монастыре, среди послушников пошукать?

–Да, хорошо, съезди, батюшка, съезди, – рассеянно согласился собеседник, прислушиваясь к возникшему за окном, в льдисто-сиреневом вечере, звуку.

–Вразнос гонит, – потянулся вслед на ним чутким ухом дьячок, – лошадь неподкованная, – различив усилившийся, более слышимый, костяной перестук конских копыт по замёрзшей земле.

–Да, неподкованная и уставшая, – подтвердил князь вставая, – нельзя с животиной так, он её, если не загонит, то ноги точно вдрызг разобьёт, снега то, пока что, совсем ещё нет.

–Подожди, Федя, не уходи, – испуганно взмолился дьячок, – если так, то это беда, беда какая-то. Прошу тебя, князь, пусть сюда эта весть, чтоб нам вместе её встретить. Все же знают, что ты сейчас здесь, значит и гонца сюда приведут.

–Хорошо, – согласно кивнул обмельчавший потомок Данииловичей, – как скажешь, батюшка, – улыбнувшись преданно, как собака, глядящему в его встревоженное лицо, метису, полутатарину-полурусскому, правнуку, неведомо какими судьбами занесённого на Русь, византийца, – здесь подождём и вместе покалякаем, – грузно опустил тело в добротно сколоченное деревянное кресло.

—Ты, малец, чей будешь, то? – негромко спросил князь у стоящего на коленях, заполошенно дышащего подростка, – и хватит ужо лбом о пол стукать, вставай, – повелел, снова делающему земной поклон, холопу.

–Ивана…, культяшного – я сын…, он меня и послал, – сделав попытку приподняться, взмолился к хозяину, —барин, можно я на полу посижу?  Ноги не держат, – получив в ответ разрешающий кивок княжеской головы, обмяк, сидя полубоком, упираясь руками в пол, – я с тятей поехал обоз сопроводить, который ты в Междуречье отправил, – князь покосился на подтверждающе моргнувшего дьяка, – мы…, ну не я с отцом, а поверенные твои, всё честь по чести сдали, всю дань…, а управляющий имением брата твоего, почему то приказал все телеги на дальние склады гнать и там разгружаться…, а когда мы туда стронулись, то отец мой, на той стороне откуда солнышко сейчас всходит, тучу пыли заприметил и старшОго нашего по обозу, Алексашку Кузнецова спросил, а мож это татары? За данью едут. Тот и говорит, что похоже что так. Только зачем же, нас тогда, подальше от княжеского двора усылают? Ну мы, там, на задворках, на ночлег расположились, а отец мой, со старшИм, пошли потихоньку, с дворней княжеской поговорить, с роднёй мамкиной. Вернулись уже заполночь, а чуть свет, они чалого запрягли, меня на него посадили и велели скакать что есть духу, домой, и велели передать тебе, князь, что Усман, главный баскак татарский, к нам сюда собирается, а зачем и почему, того не сказали, – устало выдохнув последние слова и пожав плечами, – может и сами не знают.

–Это всё? – вопросил медленно встающего с пола, пошатывающегося от усталости мальчика, дьячок.

–А ещё, старшОй, наказывал передать, почему то тебе, батюшка, что поедет телег татарских, – показал на пальцах число, – а с ними конников, вот столько по столько, – сжимая и разжимая кулачки показал число непрошенных гостей.

–Смотри-ка, Трофимыч, какой мальчонка то, смышлёный, а ты говоришь…

–Да ну его, князь, – снова уставившись взглядом в стол возразил домоуправитель, – пробовал я с ним прошлой зимой…

–Что-то, я не помню.

–Да где тебе помнить, Федя, ты ж ползимы, после того пира великокняжеского, больной провалялся.

–Да уж…, отравили меня тогда…, сурьёзно…, а кто и как, и по сей день…, ну да ладно. Так что, почему у тебя с ним, батюшка, не получилось?

–Неслух! Ох и неслух. Малец то смышлёный, но невнимательный и торопыга. Дерзит ишшо, скока раз его по губам бил, никакого толку, – сокрушённо помотал головой, седой как лунь старик.

–Ну, значит так, – повелительно проговорил князь вставая с облегчённо заскрипевшего кресла и подходя к подданому, напряжённо выпрямившемуся, осознающему, что здесь и сейчас, навсегда меняется дальнейшая судьба его, – как тебя? Федькой кличут? Ты смотри-ка, тёзка мой. Ну, это, совсем хорошо. В-общем так, как татары уедут, сразу же, мы с тобой, оба, вместе с батюшкой, будем заниматься, раз он один не справляется. Хорошо? – спросил потрепав потные взлохмаченные волосы на голове мальчика, приласкав его, как родного.

–Хорошо, хорошо, как скажешь, князь-батюшка, да будет воля твоя, – согласно затараторил мальчишка.

–Ну вот и славно. А сейчас, Прохор, – повернулся к стоящему у дверей начальнику княжеской дружины, – давай, отведи его к дворне, пусть накормят…, ну и вообще, ну сам знаешь. А потом, как отведешь его, сразу сюда, – задумчиво посмотрев на закрывшуюся дверь, повернулся к дьяку, – ты знаешь, Трофимыч, только сейчас сообразил. А то смотрел на него, смотрел и думал, ну кого же, кого же он мне напоминает. А потом вспомнил, что Иван "культя", отец его – это же тот, которому ещё в детстве татары руку отрубили. И что мать его, Акулина, Юркой, братом моим, попорченная. Он же тогда, сам же за Ивана этого её…, а потом мне их, обоих, сплавил, чтобы грех глаза "не колол". А девка красивая была, ох и красивая. Как они кстати сейчас? – пытливо посмотрел на дьяка, – и где? Почему то я ни её, ни его среди дворни давно не замечал.

–Дак они же, сразу почитай, как обвенчались, да она мальчонку родила…, кстати княгиня твоя – крёстная его. Ага, вот так! Отпросились жить на дальнюю засеку, он там на пасеке, за пчёлами. Живут хорошо. Не, не! Не обижает он её, хоть и порченную взял. Мальчонка, правда, пока что, у них один только, больше пока Бог не дал, – протестующе встрепенувшись на вопросительный взгляд князя, – нет, нет! Его, точно его! По срокам так получается. Она почитай почти через два года родила. Над ней уж, дворня посмеиваться начала, и над Иваном тоже…, я поэтому и отпустил их туда, как мальчонка маленько подрос.

—Значит так, Прохор, – веско отчеканивал наставления князь, – возьмёшь с собой с десяток людей, тех кто помоложе, и всех отроков, княгиню с девочками и с малым, с Алексеем, на дальнюю засеку сопроводишь…, ещё до свету стронетесь. Мальчонку этого, Федьку, с собой возьмёте, мамке его отдадите. Петро, – обнял за плечи и притянул к себе старшего сына, – с нами, здесь, останется, незваных гостей встречать. Отца своего сюда пришлёшь, а сам там останешься. А то, он там, в лесу, медведей валит, а тут, к нам, волки из степи пожаловали…