Читаем Дайте людоеду шанс ! онлайн бесплатно
Инна Ветринская
Дайте людоеду шанс!
Часть 1.
ДАЙТЕ ЛЮДОЕДУ ШАНС!
Увидеть сон - полдела. Гораздо труднее правильно его объяснить.
Вам приходилось видеть сон с сырым мясом в качестве главного действующего лица? Он иногда бывает вещим. Я переживала именно такой сон в одно прекрасное весеннее утро; мясо это, облепленное присохшей кровью, было сложено в небольшой эмалированный тазик, и кто-то (кого я не вижу) говорит мне как бы из-за спины, что надо сделать котлеты, но при этом - что мясо импортное и заражено коровьим бешенством. Жуткое сновидение. Я, как робот, начинаю обреченно перекручивать это мясо в нашей старой мясорубке, она дико скрипит и визжит, и от этого звука я просыпаюсь.
Верещит телефон.
Я теплой босой ногой шагнула на холодный палас и дотянулась до трубки: телефон у меня в комнате стоит метрах в двух от постели - мне так нравится, все-таки не под самым ухом звонок зудит, и потом, всегда есть возможность убедить себя, что вставать с дивана не хочется и трубку можно не брать.
- Але! - гаркнула трубка. - Инна, ты, что ли?! Ты дома?!
Прежде чем ответить, я ли это, я посмотрела на часы. Ну что ж, десятый час. Действительно, пора подыматься. Тогда я - дома. И это - я.
- Ау, - говорю.
А потревожил меня спозаранку один старший приятель, с которым меня познакомил за пару лет до того мой дядя Лева. Этот приятель, между прочим, работает в МУРе, где Петровка 38. И всего за неделю перед этим мы имели с ним длинную беседу насчет того, что у них в управлении решили провести эксперимент - внедрить в следственно-оперативную группу журналиста. Чтобы этот журналист непосредственно освещал оперативные мероприятия. И на роль журналиста выбрали меня. Естественно, в соответствии с пожеланием майора Боборыко.
Всякому понятно, зачем милиции понадобились такие игры. Ведь родной, прикормленный журналист никогда не напишет гадостей о своих оперативных товарищах. А образ милиции как раз решили сделать немножко посветлее - в глазах читателей одной немаленькой московской газеты, где я сотрудничала, пописывала статейки. С другой стороны, времена на дворе коммерческие и мне совсем не лишним будет получать по совместительству ставку в муровском отделе информации...
- Инка, все решено, ты у нас на зарплате с позавчерашнего дня, продолжает майор Боборыко скороговоркой, чтобы я после зевка не сразу положила трубку. - А сейчас у нас горячая тема. Если с юмором, то случай случился. Так что едь поскорее.
- Куда?
- Пока что к нам, на Петровку. И сразу рванем на место, там уже местная опергруппа работает. Все очень громко и очень здорово. Жду тебя через полчаса. Напишешь - вся Москва обчитается.
Звучит все это, конечно, интересно. Особенно насчет юмора. У майора Боборыко такого чувства в личном деле не значится. Зато он все-таки порядочный мужик, редкое исключение в рядах блюстителей чего-то там. И работает к тому же, как мне шепнул дядя Лева, на подполковничьей должности, что вызывает у коллег закономерные чувства зависти и злобы. Может быть, именно поэтому ему и всучили журналиста под локоть. В надежде на то, что Боборыко проштрафится, попадет на первые полосы газет и со скандалом слетит с поста. И тогда на его место поставят обычного, нормального милиционера с обычным хамством, пренебрежением к закону, грубостью и неспровоцированной агрессией. А Паша Боборыко - не такой, как это ни удивительно. Он на самом деле приличный человек, и мне вовсе не хочется, чтобы он слетел с поста, тем более, что ему сорок лет с хвостиком, а на гражданке он себе работы не найдет.
Наверно, и поэтому тоже меня присобачили именно к Боборыке - его просто невозможно предать, унизить; а значит, рассчитывали хитрые начальники и на то, что в прессе я наплету про их эксперимент настоящий святочный рассказ. Такой уж это мужик невероятный, хоть и милиционер.
- А в чем все-таки дело? - спрашиваю, одной, уже охлажденной, ногой нашарив тапочку, а второй ногой одновременно пытаясь залезть в штанину джинсов.
- В Москве, кажется, объявился людоед...
Что тут говорить? Я пулей вылетела из своей комнаты, побежала в родительскую, нашарила там на кровати своего отца - свежеоформленного пенсионера, - поцеловала его в небритенькую щечку и упросила дать мне машину. Слава Богу, свои невыразительные темно-русые волосы я недавно подстригла в каре, долго чесать не требуется. Горсть польского макияжа на лицо - и вперед.
Через пять минут я уже рвалась по левой крайней полосе по Профсоюзной улице в сторону центра. Иногда приходилось объезжать пробки по кривой, с выездом на встречную, но риск того стоил. Людоед! И я о нем напишу первая!
Но я придерживала эту мысль про запас, где-то в затылке, и вся сосредоточилась на рулежке и на скоростях, которые на нашем почти антикварном "жигуле" включаются с предварительным запросом, как программы в компьютере. Например, хочешь тронуться с места, тыкаешь на первую. Из коробки скоростей доносится раздраженное бормотание, дескать: "вы уверены, что хотите куда-то ехать на этом драндулете?" Тогда нужно ещё немножко поднажать на рычаг - и машина, застонав, дергается вперед. Потом вводишь вторую скорость, и коробка скрежещет зубами: "ах вот ты какая дрянь-дрянь-дрянь, ты все же решила меня помучить?" Тут следует слегка пристукнуть рычаг коленкой вправо, тогда он понимает свое место и вторая скорость дает о себе знать. Третья скорость просто визжит от злорадства, когда в неё пытаешься попасть: "хр-хр-хрен тебе ты меня поймаешь!" Но все-таки и с ней можно сладить, если погладить головку рычага скоростей нежными круговыми движениями. Про четвертую ничего плохого сказать не могу - включается безропотно, только при московских пробках до неё у меня не так часто дело доходит.
Одним словом, я вся измучилась, пока проехала несчастные двадцать километров до Петровки за сорок пять минут.
- Ты опоздала на двадцать минут, Инка! - ревел потный Боборыко, чуть ли не сплевывая зубы изо рта, в котором этим зубам словно было тесно.
- Ты бы видел, какие заторы! - резонно возражала я ему.
- На метро ездяй! - не успокаивался Боборыко. - Ты следственные мероприятия задерживаешь! Я же к тебе по-человечески, понимаю важность, а ты? Чего уж тут! Просто беда! Все! Садись в нашу "ментоловку" и ни пикни!
Сесть - я села. Но вот насчет пикнуть - оказалось сложнее. Просто вся исстрадалась - на жестком сиденьи сбоку...
"Уазик" следственной группы трясет так, словно мы едем по чеченским скалам с подложенными там и сям минами. С Петровки вывернули кое-как, с синей мигалкой, на Каляева, на Новослободскую, а дальше, слава Богу, быстро добрались до поворота направо с Дмитровского шоссе и остановились в тихом переулке у обтерханной пятиэтажки посреди зеленых насаждений, которые по апрелю ещё не успели толком позеленеть. Выбрались, причем руку мне никто подавать не собирался, только в самый последний момент подскочил молодой бледно-рыжий парень, фотограф оперативной группы и взял меня за запястье влажной ладошкой.
- Спасибо, - кивнула я ему. - Как вас величать?
Он засмущался.
- Сима, - говорит, сильно краснея. На вид ему лет двадцать, ну, чуть больше. И пахло от него удивительно приятно - не густым терпким одеколоном, а молоком.
- Серафим? - уточняю я, чтобы снять неловкость. Дескать, имена всякие хороши и почетны.
- Ну да.
- Ладно. Спасибо, Сима. Вы настоящий джентльмен.
Подошли к зданию. Средняя кирпичная пятиэтажка, позднесталинской постройки, на вид.
- Здесь людоед-то живет? - говорю.
- Нет. - Майор Боборыко внимательно оглядывает крыльцо. - Здесь он обедает. А где живет - ещё предстоит установить. В этом-то вся наша и работа, поняла? Думаешь, ментам по заказу преступников выдают?
Душа у меня стала постепенно уходить в пятки, транзитом через спину, оставляя по пути гусиную кожу. Нет, я рассчитывала увидеть перед собой немолодого приличного людоеда, который долгие годы притворялся каким-нибудь скромным преподавателем музыкального училища, а потом дал волю своей кровавой страсти. Его можно было бы поспрашивать и услышать от него много интересного - хотя бы с кулинарной точки зрения. А вот его жертв... Жертв мне видеть не хотелось.
Но Паша Боборыко, аккуратно и безапелляционно подталкивая в спину и слегка похлопывая пониже, уже втиснул меня в подъезд. Да, умеют в милиции подталкивать... Я приготовилась к ужасу.
Ужас начался с самого подъезда. Если снимать телерепортаж про этот подъезд, передачу можно назвать "Все коты мира". То есть, пахло кошачьей мочой с такой невыразимой силой, что перебивало даже пятна блевотины, которые виднелись у открытых люков мусоропровода. Наверно, в этом проявилось милосердие судьбы ко мне. Запах стоял тут настолько тошнотворный, что никакие человеческие объедки уже не могли особенно потрясти сознание. Ну съели человека - и съели. Коров же едят? Китайцы даже обезьян едят - братьев наших по разуму. И ничего, не лысые. А вот запах это да. Такое запоминается навсегда, как строка из поэта Блока: "Дыша духами и туманами, она садится у окна..."
Дверь квартиры на втором этаже была снаружи облупленной, как и все соседские, но войдя внутрь, я обомлела. Обычная тесная "распашонка" была превращена в шикарное и утонченное жилище эстета с восточными наклонностями. В белом коридоре по стенам чуть ниже потолка шел орнамент типа арабской вязи бледно-сиреневого цвета, все внутренние двери имели полукруглый арочный верх и встроенные витражи из очень изящно подобранных цветов: темно-желтый, шафранный, сизо-голубой и бледно-палевый...
- Вот! - назидательно поднял палец майор Боборыко, оглядев это великолепие. - Правильно в народе говорят: будешь жировать - на сало пустят!
- Это записывать? - спросила я ехидно.
- А чего! Записывай! И в газете своей печатай! Пусть читают и боятся, торгаши вонючие!
Это Паша погорячился, конечно. Я почти уверена, что даже самого распоследнего бандита он никому не позволил бы съесть.
- Нам на кухню? - предположила я. Хотя откуда мне знать, где обедают людоеды, когда оказываются в гостях?
- Ты погоди, - придержал меня Боборыко. - Сейчас я тебя впущу...
Раздавая своим людям короткие команды, он протиснулся в боковую комнатку. Судя по гулу голосов, там уже было оперативников под завязку.
Вернулся он ко мне через пару минут и взял за руку.
- Теперь идем в комнату, - хрипловато сказал он, не глядя на меня. Постоишь на пороге, посмотришь... Снимки делать нельзя и не надо - у нас свой фотограф имеется.
Действительно, щелкала вспышка, Сима работал быстро и вроде как небрежно. На столе со сказочной шелковой скатертью стояли бутылки мартини, рома и тоника.
Я не сразу решилась посмотреть на пол. А там лежало нечто.
Это было странное тело, у него не было обеих ног и одной ягодицы; плечи облегала голубовато-серая кожаная куртка, из дорогих, а на голове пялилась странная желтая панамка, из тех, которую богатые носят на отдыхе в Анталье. Широкоплечий человек, с черно-кровавыми обрезками светло-серых брюк внизу туловища, откуда торчали округлые и блестящие суставы таза, лежал ничком. Разделана тушка была аккуратно, нечего сказать. Лицо с набухшими слепившимися веками было повернуто набок - широкоскулое, гладкое и темное, как лоснящаяся бронзовая статуэтка. Поверженный восточный божок. На изысканном кремовом ковре темнели огромные коричневые разводы, затвердевшие, как кожа, и местами - клочки плоти... Плотная тусклая корка из мертвой крови. Я прислонилась к дверному косяку. Гул голосов в комнате затих, и все посмотрели на меня так, будто говорили: "А ты и не думала, что такое случится на твоем веку? Да, девушка, жизнь прожить - не поле перейти!"
Держась за стеночку, я благополучно выбралась из комнаты, но в коридоре задерживаться мне тоже не хотелось, и я вышла на площадку, где кошачьи ароматы показались уже намного милее, чем сперва.
- Как вы там, Инна? - это сочувственно прошептал мне вслед Сима. Хороший мальчик, жаль только моложе меня лет на семь-восемь. Я оборачиваться все равно не стала - потому что приличному мужчине показывать мое лицо в тот момент было явно неприлично.
"Это все и есть следственные мероприятия," - повторяла я раз за разом, чтобы было не так страшно, а стало бы обыденно. Наверно, пока не знаешь, с чем приходится иметь дело оперативникам милиции, думаешь, что они плохо относятся к людям. А как после такого к людям относиться? Либо как к волкам, либо - увы - как к овцам...
Я начала автоматически рыться в кармане в поисках пачки сигарет, но курю я не постоянно, и часто забываю свои "Вог", так что их и на сей раз в кармане не оказалось, как назло. Наверно, я оставила сигареты у Паши на столе в кабинете.
Внизу послышался цокот каблучков, и я отвернулась к стенке рядом с дверью, чтобы проходящая девушка (судя по походке, молодая) не разглядела бы мое зеленое лицо и не предложила вызвать для меня "скорую".
- Ой! - тоненько сказали каблучки, остановившись у меня за спиной. - А что тут делается?
- Проходите, девушка... Не мешайте следственным мероприятиям, выдавила я кое-как, и только после осознала, что так мне говорить не следовало - может быть, тем самым я разгласила некую тайну следствия, которая состоит в том, что следствие вообще происходит.
Но было поздно. Девушка издала протяжный стон и устремилась внутрь квартиры. Я, отлепившись от стены, успела увидеть только её спину. Спина была хорошая. Черный обталенный брючный костюмчик сидел на ней как собственная кожа, ничего не сжимая и ничего не подчеркивая. Подчеркивать тут ничего не требовалось. Я не сразу оценила высоту её каблучков, но по звуку их перестука могла дать им не больше семи-восьми сантиметров, а ростом девица была намного выше меня. Да, самое главное - на черном фоне её костюма великолепно смотрелись выкрашенные под солому прямые волосы.
Из коридорчика девушка сунулась прямо в комнату, туда, где собралось много мужчин, возможно, движимая профессиональным инстинктом. Одного она, видимо, не предполагала - что помимо живых и платежеспособных мужчин там имелся и объеденный труп. Я зашла следом за нею и тут же очень пригодилась следствию.
Девица сказала:
- Ой, я не могу! - и повалилась назад, взмахнув руками и разметав волной свои ослепительные шелковистые волосы, вымытые шампунем-кондиционером "Вошь энд го". Хотя реклама обещает после этого чудо-шампуня полную уверенность в себе, девушке этой уверенности явно не хватило. Сима, стоявший рядом, словно вообще её не заметил. Если бы не я, она бы наверняка ударилась темечком о ковролит в коридоре и получила бы сотрясение мозга. А в результате правоохранительные органы лишились бы ценного свидетеля. Короче, эта черная точеная фигурка в метр восемьдесят с каблуками, благоухая кондиционером "Вошь энд го", рухнула в мои объятия.
