Читаем Чужое место онлайн бесплатно

Проводница прочитала в билете: «Безбабнова А.Ф.». Сразу вспомнила молодость, любовь, мечты. Вспомнила фильм «Случайные встречи», на который ходила ровно семнадцать раз. И песню из него. Как уж там?.. «Оглянись, оглянись…» Проводница подняла взгляд на пассажирку.

Дородная пожилая «челночница», с неудовольствием отвернувшая лицо, явно не была любимой в прошлом артисткой.

— Проходите, — проводница вернула ей билет и сделала отметку в тетради.

Безбабнова снова взяла большие клетчатые сумки и с трудом протиснулась в вагон. Внутри было жарко, а она зашла с холода, лицо стало гореть. Проход в плацкартном вагоне был узким, по бокам сосредоточенно устраивались другие пассажиры, мешали на пути.

Тяжело пробираясь вперед, Безбабнова наконец обнаружила свое место — оно оказалось верхним. На нижних полках сидели две женщины. Одна, мелкая, облокотившись о стол, смотрела в окно, игнорируя попутчиков. Другая, грузная и остроносая, доставала из пакета свертки с едой.

Выяснилось, что внизу багаж ставить уже некуда. Тогда какой-то шумный мужик с худым парнем помогли закинуть сумки на самый верх. Безбабнова села, справляясь с одышкой и расстегивая ворот пуховика. Спина была мокрая.

Мимо постоянно сновали, задевали ее по плечу, со скрипом поднимали и опускали полки, толстая соседка что-то прокомментировала, вздохнув.

— Провожающие, выходим! Провожающие!.. — крикнула проводница и пошла по вагону проверить.

Через несколько минут картинки за окном стали уплывать, и пассажиры затихли. Но ненадолго. Внезапно включили более яркий свет и радио. Люди опять оживились, однако теперь все стало приобретать более упорядоченный характер. Безбабнова почувствовала себя лучше. Подавшись вперед, она сняла потертый пуховик, затем спортивную шапочку. Крашеные хной волосы были неаккуратно, коротко подстрижены. Быстро шмыгнув носом пару раз, она устроилась поудобней, стала наблюдать за другими. Окутала вялость.

Прошел час, было поздно — в вагоне почти все улеглись спать. Откуда-то доносился негромкий женский смех в тумане мужского баса. Безбабнова уже поняла, что никто не уступит ей нижнее место. Придется лезть наверх. Но она стеснялась, не знала как это сделать.

Грузная соседка наконец отправилась в туалет. Безбабнова огляделась. Все остальные спали. Она поспешно бросила пуховик на свою полку, скинула сапоги-луноходы и попыталась взобраться. Получилось не сразу и неуклюже, пластиковая бутылка с лимонадом упала со столика на пол, облив постель отсутствующей. Безбабнова, покрасневшая, напряженная, стала судорожно запахиваться простыней, чтобы отвернуться, будто спит. Полка была узкой, пуховик занимал место, как еще один человек, в шерстяных свитере и леггинсах было жарко. Она замерла. Сон не шел. Ее взгляд уперся в пластиковую стену.

— Пиво, фисташки, чипсы!.. — проплыл мимо женский голос, сопровождаемый дребезжанием бутылок в железной корзинке.

У кого-то было включено радио и приглушенно звучали блатные песни. Невдалеке громко храпел мужик.

Поезд отправился в субботу вечером, а еще утром Анна Безбабнова даже не думала, что через несколько часов окажется в дороге. Она проснулась в своей огромной, захламленной памятными вещами квартире, надела шелковый пеньюар и стала расчесывать свои длинные густые волосы. Над трельяжем висел ее давний цветной фотопортрет сделанный к пятидесятилетию актрисы, по бокам чуть ниже — пожелтевшие афиши к фильму «Случайные встречи» и спектаклю «Татуированная роза». Три Безбабновы, красивые и особые, по несколько раз в день говорили ей, когда она подходила к зеркалу: «Отражение — неправда, нелепость… Для всех ты такая, как мы, совершенство! Навсегда…» И со временем Анна Безбабнова абсолютно поверила им. Вчера она столько сделала в искусстве и была так прекрасна, что видеть в ней только сегодняшнюю просто невозможно. Она в этом убеждена. Хотя не могла не признать, что мир изменился, а вкусы испортились. В почете были молодые актрисы, много игравшие то, на что она даже не посмотрела бы. Театр выворачивался наизнанку, даже классику превратили в непотребство. Достойные исключения игнорировали. Анна знала это на собственном опыте. Пресса бойкотировала ее работу, среди театральных критиков считалось хорошим тоном не замечать театр Безбабновой, словно он мертв.

В этом театре она служила всю свою жизнь, на его сцене сыграла лучшие женские роли и, как правило, все в постановке гениального режиссера Ливанова. Это были золотые годы, и все газеты писали, что она — народное достояние. Но пятнадцать лет назад Ливанов женился на молодой актрисе, ввел ее на все роли Безбабновой, а прежней фаворитке не давал работать. Анна взбунтовалась. Произошел крупный скандал. В итоге Ливанов ушел из театра, а вместе с ним — лучшие актеры труппы. Интеллигенция не простила Безбабновой разрушение одного из самых сильных театров Москвы. Считалось, что из двух зол надо было выбирать меньшее: потеря Безбабновой отразилась бы на театре не в такой степени, как потеря Ливанова.

Анна возглавила то, что осталось от театра. В ее жизни начался новый период. Она ставила спектакли, играла сама, в зале были зрители, звучали аплодисменты, дарили цветы. Но даже половины того успеха, что она имела раньше, достичь не удавалось. Просить чьей-то помощи не хотела. И ей не предлагали. Безбабнову сторонились, как и всех, кто не умеет молчать. По телевидению в дневное время то и дело пускали фильмы с ее участием, продавали их на видео, — старые картины жили сами по себе. В новые не приглашали, кроме как в копеечные, на роли бабушек, что вызывало ее негодование. Поначалу великая актриса была в черном списке, а со временем к ней вообще потеряли интерес. Жизнь бурлила и без нее.

Впрочем, недавно ей опять посвящали статьи, вернее статейки. Когда разнюхали, что она судится с дочерью. Писаки потешились и бросили. Появилось много другого забавного.

А постановка, которую она репетировала больше полугода, не была интересна никому!.. Никому! Для нее же значила почти все, забирала силы без остатка.

У нее нередко болело сердце. Она устала от одиночества. Как ни разу в жизни, испытывала много сомнений…

Когда позвонили в дверь, она пила кофе, думала о репетиции, которую должна была провести, и вечернем спектакле, где играла главную роль. Думала без радости и воодушевления, что ей не нравилось.

Прежде чем подойти, она еще раз осмотрела себя в зеркале во весь рост. Затем немного поправила макияж. Она никого не ждала. Домработница приходила по другим дням, а с Сережей теперь уже точно все кончено. Кроме этих двоих, никто не бывал у нее на протяжении нескольких лет. Поэтому сейчас она испытывала любопытство, и это было ей приятно. Но, глянув в «глазок», она обнаружила, что площадка пуста.

Сердитая, Анна вернулась к завтраку. Она стала вспоминать, как лет двадцать назад ей регулярно оставляли под дверью корзины с цветами, позвонив перед этим. Сейчас, конечно, такого не сделают. Люди не те, да и поезд ушел.

Но все-таки…

Минут через пятнадцать Анна вернулась к двери, долго смотрела в «глазок», пришла к выводу, что по другую сторону никто не затаился, и стала открывать замки.

У порога лежала цветная газета. Анна подняла ее. На всю первую страницу большими буквами анонс: «ПЬЯНАЯ БЕЗБАБНОВА РАЗБИЛА УНИТАЗ В КРЕМЛЕ». Рядом помещалась черно-белая фотография, на которой ее, тогда еще начинающую актрису в роли пушкинской Земфиры, вспышка выхватила в неистовом танце. Мелким шрифтом была сделана подпись: «Дуреха Нюрка».

Стоп-кадр.

Анна встряхнула головой и спешно отыскала нужную страницу. Материал был на всю полосу. Начала читать, но без очков это было трудно. «А-а-а…» — захрипела она с горечью, поняв откуда ветер дует. Затворила дверь и, как сомнамбула, пошла в кабинет, осмысливая. Стала неловко искать очки среди бумаг и книг на столе. Наконец нашла, опустилась на стул, положив газету на колени. Читая, она поначалу насмешливо хмыкала и даже отрывисто похохатывала, но вскоре бравада спала, и ее склоненное набрякшее лицо залила краска.

В интервью некий уволившийся из ее театра актер, для публикации пожелавший остаться безымянным (конечно, это был Сережа), делился закулисными историями о ней. Почти все они имели место, но рассказаны были лживо. Артистка Безбабнова по ходу чтения вызывала отвращение, как выродок.

Заканчивалось интервью редакционной припиской: «Дорогая Анна Федоровна! Мы все вас очень любим! Вы величайшая актриса (говорим это без скрытого смысла). Но как журналисты мы будем не честны, если не донесем до читателя поступившую к нам информацию. Желаем вам здоровья и творческого долголетия!»

— Сыпь, Матвей, не жалей лаптей, — произнесла Анна, подняв взгляд от текста.

Несколько секунд она сидела, замерев.

Сосредоточилась. Положила газету на стол, пролистала ее всю, вернулась к публикации о себе. Представила, что это читают все люди, которых она встретила за свою жизнь… Читают с удовольствием или с удивлением… Качают головами — по-разному… Улыбаются — по-разному… Брезгуют — одинаково… Анна резко поднялась и пошла на кухню.

Она выпила лекарство и стала нервно ходить по квартире, управляемая ритмом, в котором бежали ее мысли.

— Постыдно! — вдруг громко сказала она, остановившись. — Постыдно…

Анна имела в виду все, что было связано с Сережей. Он годился ей в сыновья. В Москву приехал, как и она, из глубокой провинции. По окончании института пришел на показ в ее театр (до этого везде отказали), — она его взяла. Сережа был большой, фактурный. Ей нравились такие. Напоминал Николая Шлыкова, ее несостоявшегося деревенского мужа.

Благодаря ей Сережа закрепился в столице, играл неплохие роли, но звезду из него Анна не делала, даже всячески этому мешала — боялась, что уйдет. Сережа женился, стал хитрее, понял, что от Безбабновой теперь больше проблем, чем проку. Тогда Анна пообещала подарить ему свою вторую квартиру — в обмен на его преданность. Отношения возобновились, но радости приносили мало.

Между тем, примадонна не говорила своему протеже, что квартира оформлена на дочь, а та сдавала ее постояльцам. Она просто попросила Аллу вернуть ей право на недвижимость. Дочь удивилась, выяснила в чем дело и категорически отказала. Анне это показалось обидным и несправедливым. Она не привыкла сдаваться, уступать и поэтому, хоть и с трудом, но решилась на тяжбу.

Суд она проиграла, окончательно испортила отношения с дочерью и, естественно, с Сережей, который даже ушел из театра.

— Дуреха Нюрка! — выкрикнула Безбабнова, остановившись у своего фотопортрета. — Дур-реха!

Так ее дразнили по молодости в родной деревне — за манерность и непредсказуемость. Она не любила это вспоминать. Газетчики, не зная того, ударили в больное место.

Внутри у нее все кипело, на губах примостилась непонятная улыбка, она вдруг стала на цыпочки и побежала трусцой по квартире, на ходу щелкая пальцами перед лицом. Она бегала так по комнатам несколько минут, движения ее были изящны, ей чудилось, что она молода и стройна. Не фальшивил пеньюар, — шелк развевался красиво. Безбабнова стала щелкать пальцами поочередно, убыстряя темп, вскоре запыхалась, но остановилась лишь когда приняла решение: схватила телефонную трубку, сдувая со лба намокшие волосы, отыскала в газете номер редакции и набрала его. Тяжело дыша, она стояла у окна, слушала длинные гудки и смотрела на улицу — поток транспорта на широкой трассе был как вечность, а чужие радостные лица на рекламных щитах казались в эту пасмурную погоду хорошей миной при плохой игре.

Бодрый девичий голосок ворвался в ее сознание приветствием.

— Вас беспокоит одна из читательниц, — холодно заговорила актриса. — Кто брал интервью по поводу Безбабновой?

— Я не могу сказать… Надо уточнить… А, простите, вам для чего?

— Да просто хочется знать фамилию человека. Что, нельзя?

— Ну… вы перезвоните мне по этому номеру позже, я выясню…

— Знаете, я не буду перезванивать, но вы все-таки уточните, пожалуйста, кто это написал, и скажите ему, что он идиот. Спасибо!

Она бросила трубку, но тут же опять сняла ее и решительно набрала другой номер. Снова раздались длинные гудки. Но на этот раз совершенно иные. Это был выход на линию того, кто всегда оставался для нее особенным… Сейчас в его квартире звонит телефон. Скоро он подойдет и ответит. Волнение вытеснило из нее весь мир, оставив только ожидание…

— Алло, — интеллигентно прозвучал в трубке уже немолодой голос Геннадия.

Он был единственным мужем Безбабновой. Они развелись больше тридцати лет назад. Коренной москвич, голубая кровь, Геннадий познакомился с Анной в студенческие годы. У него уже была девушка, бывшая ученица матери — Изольда. Но он не любил ее и потому часто скучал с ней. С Анной он много смеялся, а главное, чувствовал в ней ТАЙНУ. Тайну не женскую, а вселенскую, не заметную всем другим и предназначенную ему одному… Счастливые, они поженились. Гена привел супругу домой, где жил с матерью и бабкой. С ними у Анны тайны не возникло — только взаимное презрение, которое обе стороны берегли, как козыри. Однажды свекровь пришла из поликлиники и сообщила, что, по мнению доктора, аллергия, которая последнее время ее мучила, — на Анну. Та была беременная, находилась в творческом простое, привыкла чувствовать себя обиженной и незащищенной, поэтому на этот раз впервые закричала на Голландцеву: «Я что — собака, чувырла ты болотная!?» С этого момента в доме началась неприкрытая война. Она с разной интенсивностью продолжалась десять лет, за это время бабку и мать парализовало, но они не сдавались, пока не умерли. Супруги нуждались в передышке, но погорячились и развелись.

Решили, что Алла будет жить с отцом, так как ее мать постоянно уезжала либо на гастроли, либо в киноэкспедиции. Гена снова женился — на Изольде. Она к этому времени тоже успела родить дочь и расстаться с мужем.

Алла сдружилась с Изольдой и не раз слышала от матери упреки за это. Та не могла забыть, как все эти годы с периодичной активностью Изольда расстраивала ее брак с Геной.

Несколько лет назад Безбабнова узнала, что под старость Изольда бросила Гену ради другого мужчины. Получалось, что она либо за всю жизнь так его и не простила, либо убедилась, что он не ее половина. А скорее всего, было и то, и другое.

Сама Безбабнова привыкла жить с чувством сожаления, что у нее ничего не вышло с Геной, и отчаянно пыталась доказать себе, что прошлое — это ошибка, а в будущем ее ждет мужчина-клад.

Но чем меньше оставалось времени, тем яснее становилась истина…

— Гена, здравствуй. Это Аня. Я звоню тебе, чтобы извиниться.

Пауза выдала замешательство ее бывшего мужа, они не общались года четыре.

— Здравствуй. А за что извиняться? — в его голосе почувствовались собранность и волнение.

— Обо мне сегодня вышла статья…

— А!

— Ты читал?

— Да…

— Ты, пожалуйста, не верь словам, хорошо? Я никогда не оскорбляла твои работы, там все преувеличено… Газетчики, они… Не обманешь — не продашь! И вообще… Что бы ни говорили, ни писали, что бы ни происходило, тебя… ничто не должно обмануть! Ты же понимаешь?..