Читаем Чужестранцы онлайн бесплатно

Annotation-- Очень может быть, что я заблуждаюсь, ваше превосходительство... Но не ошибается только тот, кто ничего не делает, -- ответил чиновник особых поручений, изящно одетый молодой брюнет в пенсне, и красивым склонением головы изъявил полную готовность сделать так, как хочется его превосходительству. -- Да, да... Уж, пожалуйста, сделайте именно так, а не иначе. Я, молодой человек, поседел на службе и могу считать себя более опытным. Вы ошибаетесь. -- Не смею противоречить и в точности исполню данное мне поручение. Буду весьма рад убедиться в своей ошибке, уличить себя в заблуждении.

Чириков Евгений Николаевич

Евгений Чириков

Чужестранцы

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

XIII.

ХIV.

XV.

XVI.

ХVII.

XVIII.

XIX.

XX.

XXI.

XXII.

XXIII.

XXIV.

ХХV.

ХХVI.

ХХVII.

Чириков Евгений Николаевич

Чужестранцы

Евгений Чириков

Чужестранцы

В столице шум, гремят витии,

Кипит словесная война...

А там, там, в глубине России,

Там вековая тишина!

Некрасов.

I.

-- Очень может быть, что я заблуждаюсь, ваше превосходительство... Но не ошибается только тот, кто ничего не делает, -- ответил чиновник особых поручений, изящно одетый молодой брюнет в пенсне, и красивым склонением головы изъявил полную готовность сделать так, как хочется его превосходительству.

-- Да, да... Уж, пожалуйста, сделайте именно так, а не иначе. Я, молодой человек, поседел на службе и могу считать себя более опытным. Вы ошибаетесь.

-- Не смею противоречить и в точности исполню данное мне поручение. Буду весьма рад убедиться в своей ошибке, уличить себя в заблуждении.

-- Да, да, убедитесь, со временем поймете. Только опыт, один житейский опыт научает молодежь уважать мнение старости.

-- Простите, ваше превосходительство, я позволю себе вспомнить изречение Байрона.

И молодой человек, с приятною улыбкою на устах, мягким баритоном продекламировал:

Познанья наши -- только детский бред;

Так сбивчивы и шатки наши мненья,

Что сомневаться можно и в сомненьи.

-- Да, да... Прекрасно сказано, -- одобрил генерал снисходительным тоном. -- Видно, что сказал это человек пожилой.

-- Байрон, ваше превосходительство. Нельзя сказать, чтобы -- человек старый, но во всяком случае очень почтенный.

-- Да, да... Так, пожалуйста -- именно так, а не иначе...

-- Слушаюсь.

Молодой человек опять красиво склонил голову и произнес:

-- Надеюсь, что ваше превосходительство не посетуете на меня за то, что я откровенно высказал свой взгляд, хотя бы даже и ошибочный...

-- Вам должно быть известным, что я люблю, когда мне говорят правду в глаза, -- строго, но вежливо ответил генерал. -- Слава Богу, Александр Васильевич, прошли те времена, когда люди вашего положения должны были только соглашаться... Я, слава Богу, ведь не Фамусов...

Генерал расхохотался; круглое брюшко его запрыгало вместе со всем тяжеловесным корпусом, а толстая шея в складках покраснела.

-- Я не сомневаюсь в этом, -- улыбаясь произнес Волчанский.

-- Да, да... Только, пожалуйста, не обижайтесь; я вчера был в театре, "Горе от ума" шло... Ну вот и вспомнил... Этот... как его? Ну!

-- Молчалин, ваше превосходительство?

-- Да, да, Молчалин. Он мне, знаете ли, именно и не нравится тем, что льстив... В сущности из него, знаете ли, мог бы выйти порядочный чиновник, но лесть, лесть! Я таких не люблю; больше: я таких терпеть не могу.

-- Имею честь кланяться.

Генерал полуобернулся, протянул свою мягкую руку; Волчанский пожал ее без приторного богопочтения, с видом сознающей себя равноправности, и вышел из кабинета уверенной, даже немного гордой походкой.

"Прекрасный молодой человек", -- подумал генерал, -- "воспитанный, самостоятельный... И как это у него все выходит мило, с достоинством"...

-- А где же Александр Васильевич? -- произнесла генеральша, появившись в дверях, и быстрым недовольным взором окинула кабинет мужа.

Сравнительно с генералом это была молодая еще дама, очень изящная, с претензией на кокетство в костюме, в прическе, в манере щурить свои карие глаза, шатенка, с чувственными слегка раскрытыми губами, которые до сих пор привлекали внимание генерала и вызывали игривую улыбку на его отцветшем и обрюзгшем лице.

-- Сердитесь, ваше превосходительство? -- пошутил генерал, любуясь и теперь недовольно надутыми губками барыни (tete а tete они всегда называли друг друга вашим превосходительством).

-- Я хотела поговорить с ним о спектакле в пользу слепых...

-- Слепых?.. Это очень хорошо... Все мы, ваше превосходительство, слепы, до известной степени слепы...

-- Особенно -- вы!

Генеральша расхохоталась беззаботно-веселым смехом. Лицо генерала сразу изменилось: сделалось серьезным.

-- Что вы хотите этим сказать? -- произнес он, покручивая свой военный ус.

-- Сердитесь, ваше превосходительство? -- спросила в свою очередь генеральша, прищурив глаза, и, не дождавшись ответа, добавила: "я пошутила" и потрепала мужа по двойному колючему подбородку ладонью руки.

-- Нам, друг мой, не до спектаклей. По горло дела. Вы всегда воображаете, что все мои подчиненные существуют исключительно для ваших надобностей... Это -- ваша ошибка.

-- Зачем -- все? Куда мне их? Избавьте от ваших увальней и мужиков. Волчанский -- единственный человек, с которым можно и приятно говорить. Позвольте мне располагать одним Волчанским, а остальных отдаю вам, безраздельно... Мы ставим "Блуждающие огни", и Волчанский будет играть Макса. Вы уж его не отвлекайте своими делами пока... Успеете...

-- Да, прекрасный молодой человек. Что ни говорите, а столичный чиновник -- совершенно особый вид: в нем есть что-то этакое... тонкое, благородное... И, знаете, мне всего больше нравится в нем прямота и достоинство, с которым он держится... Наш провинциал изогнется в три дуги и говорит только, как попугай: "что прикажете" и "как прикажете". А этот имеет собственное мнение. Я сам -- человек прямой и люблю, чтобы мне говорили в глаза правду... Представьте, ваше превосходительство, я ему говорю, что надо сделать так, а он говорит: что -- эдак... Насилу убедил. Полезный человек, образованный, юрист. А как ни говорите: ум хорошо, а два -- еще лучше. Иногда и я могу ошибаться... да, да... Баранов сказал, ваше превосходительство, что бред -- все наши мнения, когда... когда в душе одни сомненья... Это очень верно сказано...

-- А я думаю, что в Волчанском есть излишек этого достоинства... Иногда это бывает в ущерб деликатности... Он знал, что...

-- Ах, ваше превосходительство! Надо помнить, что фамусовския времена прошли. Мне именно и нравится в нем отсутствие той провинциальной деликатности, которая принимает на себя обязанности лакея... Конечно, он только начинает свою карьеру и наткнись на другого человека, испортил бы...

-- Вы говорите глупости, -- перебила генеральша и, когда муж начал было развивать свою мысль о карьере, повторила несколько раз:

-- Глупости, ваше превосходительство! Глупости! Глупости!

-- Но...

-- Ничего не хочу слышать. Глупости! -- звонким металлическим контральто выкрикнула генеральша, потом зажала свои уши тонкими пальчиками и стремительно выскочила из кабинета.

-- Когда вы начинаете говорить глупости, у меня начинается мигрень, -- сказала она из другой комнаты, и холодный шелест шелковых юбок засвидетельствовал об исчезновении капризной барыни.

"Знаем мы вас!.. Не ухаживает, не воскуривает фимиамов, не бегает за вашим хвостом, -- вот и мигрень появляется" -- самодовольно ухмыляясь, подумал генерал и начал сосредоточенно и напряженно прочитывать свежие циркуляры, смысл которых он понимал вообще туго, и, не доверяя себе, перечитывал всегда по нескольку раз, отыскивая в этих циркулярах чего-нибудь неприятного лично для себя. Хотя они, эти циркуляры; пишутся вообще, но генерал отлично знал, что такое обобщение сплошь и рядом проистекает из нежелания Петербурга оскорблять или делать замечания заслуженным провинциальным администраторам.

II.

Члены правления общества "Мизерикордия" съезжались довольно лениво. Заседание было назначено в 7 часов вечера; было уже около восьми, а никто не появлялся. Наталья Дмитриевна, председательница правления, ходила в возбужденном состоянии духа по пустынной анфиладе комнат и с тревогою ждала лакея с докладом о первом появившемся члене правления.

Генеральша была сильно утомлена: сегодня она выдержала два заседания, принимала визитеров, посетила приют подкидышей и теперь, после обеда, чувствовала потребность переодеться в свободный пеньюар и поваляться на оттоманке с романом Марселя Прево. Но это было невозможно: повестки давно разосланы, отложить заседание не догадались. Надо было нести крест свой. И Наталья Дмитриевна смирилась бы с положением вещей, если бы ее не угнетало еще одно маленькое обстоятельство: а вдруг Волчанский, секретарь общества, возьмет да и не явится сегодня в заседание, а Наталья Дмитриевна не может припомнить, зачем созвано правление. С одной стороны Наталье Дмитриевне приятно улыбалась надежда, что заседание не состоится, но с другой стороны ее пугало, что Волчанского до сих пор нет, между тем как члены могут еще съехаться.

Так и есть: звонок!..

-- Отец Герасим! -- доложил лакей.

-- А за Волчанским послано?

-- Посылали. Их нет дома-с.

-- Это возмутительно! -- с сердцем вырвалось из уст Натальи Дмитриевны. Мимоходом она взглянула в трюмо, поправила волосы и деловитым шагом проследовала в библиотечную комнату, где за большим круглым столом, в обыденное время заваленным книгами, газетами и юмористическими журналами, а теперь покрытым зеленым сукном и окруженным венскими стульями, должно было произойти заседание.

-- Мое почтеньице! Как ваше драгоценное здравие? -- произнес отец Герасим, вставая со стула и направляясь навстречу Наталье Дмитриевне с протянутою рукою, мягкой и пухлой, как у дебелой женщины. (Это был самый ревностный и аккуратный из членов правления).

-- Не особенно, батюшка. Садитесь!

-- Все хлопочете?..

-- Сегодня ужасно устала, -- тяжело вздыхая и опускаясь на диван, ответила Наталья Дмитриевна.

-- Что же-с!.. Труды богоугодные. Потрудитесь во славу Божию! -- заметил отец Герасим, поглаживая свою широкую бороду и откидывая кистью руки густые вьющиеся волосы.

-- Я рада, но что сделаете, батюшка, с таким народом: до сих пор никто, кроме вас, не пришел; даже секретарь наш не пожаловал... Непременно надо десять раз напомнить, просить, словно об одолжении, прийти, а потом еще и посыльных рассылать на извозчиках...

-- Я маленечко опоздал, но у меня есть законные к тому основания, -- смущенно заговорил отец Герасим, и на его жирном лице появились капли пота.

-- Я знаю... Я -- о других...

-- А позвольте полюбопытствовать, какие вопросики изволите предложить сегодня на обсуждение? -- спросил отец Герасим, отирая клетчатым платком свою физиономию.

-- Вопросы?.. Несколько вопросов... Разные...

-- А его превосходительство у себя?

-- Спит.

-- Почивают. Всеконечно, после трудов праведных отдохнуть следует. Я вот к этому не привык, а многие признают за правило после обеда соснуть... А в медицине на сей счет разногласие существует...

Последовала продолжительная пауза. Потом отец Герасим опять начал рассуждать, и его сентенции были убийственно скучны и мучительны: все это были набившие оскомину истины, не только не требующие доказательств, но даже не подающие реплик к разговору. Наталье Дмитриевне так захотелось вдруг спать, что она отдала бы все на свете за право сейчас же улечься на этом самом диване, без подушки, одетой, отвернуться от батюшки к стене и сомкнуть веки. Но лечь было нельзя. Наталью Дмитриевну одолевала позевота, ей делалось прямо дурно от скуки и неисполнимого желания -- лечь. А батюшка продолжал занимать ее разговорами.

-- С вольного воздуха это, -- говорил он, заметив частые позевывания генеральши. -- Когда человек загуляется на чистом воздухе, его всегда позевота беспокоит... Хорошая эта комната. Потолок высокий, обширная, воздуху сколько угодно. По гигиене полторы кубических сажени на человека полагается, а у вас -- сверх нормы. Для здоровья это весьма важно.

-- Вы меня, батюшка, извините... Я, сейчас же вернусь...

-- Сделайте одолжение! Не стесняйтесь!

Наталья Дмитриевна поспешно вышла и радостно устремилась в свой будуар. Там она будет оставаться до тех пор, пока не придет еще кто-нибудь.

Явилась Елена Михайловна Стоцкая, молодая вдова покойного предводителя дворянства. Отец Герасим встретил ее тем же: "Мое почтеньице! Как ваше здоровие?", не вставил только "драгоценное".

-- Здравствуйте. Ух, как здесь хорошо! На улице, батюшка, пурга, страшная пурга! -- звонко и весело заговорила Елена Михайловна, снимая с головы бобровую шапочку.

-- А главное -- воздуху здесь много. Пища и воздух -- это самое главное дело...

-- Ну, не единым хлебом, батюшка, мы сыты бываем...

-- Это -- всеконечно, всеконечно...

-- А чем еще? Счастьем, любовью... Не правда ли? -- с лукавым огоньком в глазах торопливо добавила Елена Михайловна.

Отец Герасим вышел из затруднительного положения очень просто: он вынул из глубокого кармана рясы клетчатый платок и стал сморкаться, отклонив таким образом щекотливый вопрос легкомысленной вдовы, которую в душе отец Герасим всегда называл блудницею.

-- Скажите, батюшка, вы верите в спиритизм?

-- Как-с?

-- В спиритизм.

-- Как вам сказать... Всеконечно, с точки зрения богословской, такие занятия не могут считаться дозволенными, но, без сомнения, сверхчувственное наблюдается... наблюдается...

И отец Герасим рассказал случай: у его покойной тещи были часы, которые лет пять не били, но в тот час, как умереть ее мужу, отлучившемуся с требой в соседнюю деревню, -- часы пробили "три", тесть приехал в два, поел окрошки -- дело было летом, дни стояли жаркие, -- а в три скончался.

-- Как объясните такое загадочное явление? -- разводя руками, спросил отец Герасим.

-- Что же тут объяснять, батюшка? Объелся окрошкой и умер!

-- Тут дело не в окрошке, а в моменте; заметьте: часы пробили три, в три он и опочил...

Но Елена Михайловна не хотела ничего замечать: она смеялась, осыпала отца Герасима искрами своих черных, как уголь, насмешливых глаз и смущала собеседника щекотливыми вопросами.

В комнату вошли еще два члена: один высокий, в серой английской паре, в золотом пенсне, с головой, остриженной бобриком, другой -- массивный, громоздкий, несуразный; первый сейчас же рассыпался мелким бесом перед Еленой Михайловной; красивое лицо его засияло удовольствием, в голосе задрожали какие-то особо-музыкальные баритональные нотки; другой, грузно переваливаясь, сперва подошел под благословение отца Герасима, а потом уже стал здороваться с остальными, холодно и лениво, безразлично к полу и возрасту...

Первый был редактор местной газеты "Вестник", Борис Дмитриевич Сорокин, второй -- купец-благотворитель, Тарасов.

Дольше скрываться в будуаре было уже неудобно, -- и Наталья Дмитриевна пошла к членам. Следом за ней влетел в комнату, с портфелем под мышкой, и Волчанский, запыхавшийся, какой-то растерянный, с беспокойным взором и мокрыми от снега усами и бородкой.