Читаем Чудо-мальчик онлайн бесплатно

В год, когда мне исполнилось пятнадцать лет, я узнал, что даже время может остановиться. Если бы я сказал, что понимаю под словами «время может остановиться», люди, наверно, подумали бы, что я сошел с ума. Поэтому, пожалуй, я поступил разумно, промолчав.

Когда остановившееся время снова начало течь и я наконец, открыл глаза, то первыми из моего рта вырвались слова: «Ложка согнулась». Так, по крайней мере, мне сказали впоследствии. Эти слова, переданные медсестрой палаты интенсивной терапии толпе журналистов, ожидавших за дверью, были напечатаны на следующий день на страницах всех газет — в разделе про общественную жизнь.

В одной статье написали, что спустя неделю, после того, как я впал в кому и с точки зрения медицины стал считаться мертвецом, произошло чудо: я воскрес через десять минут, после того как люди из всех слоев общества во главе с господином Президентом и его супругой прочли искреннюю молитву о моем выздоровлении. Слова о ложке появились в конце статьи. Автор заметки анализировал то, что я сказал сразу после своего воскрешения, и высказывал предположения о том, с каким сильным патриотическим чувством покойный Ким Ги Сок ринулся навстречу автомобилю подозреваемого.

Я не помнил, как произносил те слова, но я, кажется, знал, почему произнес их. 1984 год начался с показа передачи «Доброе утро, мистер Оруэлл», которую вел основатель видеоарта Пэк Нам Чжун[1]. В шоу, которое первого января благодаря спутниковой станции вещания смогли увидеть жители Нью-Йорка, Парижа и Сеула, он показал более чем двадцати пяти миллионам телезрителей всего мира, что наша Земля похожа на маленькую горошину. Осенью того же года Корею[2] посетил израильский экстрасенс Ури Геллер. KBS[3] выпустила на экраны его шоу, где он, под пристальным взором большой аудитории, силой мысли согнул ложку и починил сломанные часы. Эти два человека продемонстрировали нам — один с помощью радиоволн, другой психокинеза, — в каком удивительном мире мы живем. Потом настала моя очередь показывать чудеса.

Своим воскрешением я доказал людям, что они сами могут сотворить чудо, если объединятся сердцами и искренне пожелают чего-то. Я могу подтвердить, что все написанное в той статье было абсолютной правдой. Ведь люди по всей стране на самом деле всем сердцем желали одного: чтобы я ожил. Название той статьи было «Чудо-мальчик пробуждает надежду». С тех пор меня стали называть «чудо-мальчик».

Человеком, сделавшим из меня «чудо-мальчика», был полковник Квон. Обычно люди обращались к нему «господин полковник», но стоило ему отвернуться, как они начинали звать его «кротом». Это был мужчина примерно сорока пяти лет, приятной внешности, с длинными волосами. В отличие от других военных он носил темные солнцезащитные очки, с которыми не расставался даже ночью, и всегда ходил в гражданской одежде. С благородными морщинами на лице, он иногда походил на двуличного лидера элиты корейского общества, два лица которого слились словно части двойного подбородка.

Таким было первое лицо, что я увидел, выйдя из комы, поэтому я мог легко догадаться, как будет протекать моя новая жизнь. Полковник с притворно заботливым видом гладил меня по лбу, утешая, и его едва доносившийся до меня голос неизвестно почему проникал до самой глубины моей души.

— Ты теперь стал символом надежды для всех жителей страны. Так что перестань плакать. Когда высохнут слезы, вспомни обезьяну из зоопарка. Каждый день мимо нее проходит множество людей. Но она висит на ветке, раскачиваясь, и просто разглядывает идущих мимо посетителей. Представь себе, что ты — та обезьяна. Если представил, то о событиях, случившихся с тобой, подумай как о людях, прошедших мимо тебя. В конце концов, все пройдет. Плачешь ты или смеешься — не имеет никакого значения. В нашем мире слезы — это всего лишь жидкость, очищающая глаза от попавшей в них пыли.

В момент, когда я вышел из комы, все вокруг казалось мне странным. Я не понимал, где я сейчас нахожусь, кто этот человек, жив ли я, почему обезьяна висит на ветке дерева, куда идут люди, но прежде всего я не знал: почему у меня безостановочно текут слезы?

— Что значит «я стал символом надежды»? — тихо спросил я. Я лежал на кровати, моя голова была забинтована, в нос вставлена кислородная трубка, а из сильно опухших глаз продолжали литься слезы.

— Это значит, что ты стал похож на тигренка Ходори[4]. Он был талисманом олимпийских игр в Сеуле в 1988 году. Помнишь, он все время улыбался, вращая санмо — ленту, закрепленную на тулье его шляпы? Поскольку ты теперь тоже стал талисманом, то должен всегда улыбаться, как тигренок Ходори, а не плакать. Только тогда сможешь вселять в людей надежду. Если у тебя не будет силы, как же они будут черпать ее? Этому миру нужна надежда, потому что в нем слишком много бессильных людей. Знаешь ли ты, что они сделали ради тебя? Общая сумма денег, собранная по всей стране, пока ты лежал в коме, на сегодняшний день превысила двести миллионов вон[5]. Появилась даже одна фирма, выпускающая бойлеры[6], которая обязалась оплатить весь срок твоего обучения в университете. Кроме нее были также и другие фирмы по выпуску бойлеров, предложившие не только заплатить за твое обучение в университете, но и обеспечить тебя работой после его окончания. Теперь ты, наверно, можешь осознать, насколько большие надежды люди связывают с тобой.

«Почему это были фирмы по выпуску бойлеров?» — мелькнуло у меня в голове. Однако в то время меня это не сильно интересовало. Вместо этого я спросил:

— Почему мне не позволили умереть?

— В нашей стране ценится свобода, но это не значит, что здесь тебе позволят спокойно умереть просто потому, что ты того желаешь. Если хочешь послать открытку с благодарностью за свое спасение, то отправь ее в Чхонхвадэ[7]. Господин Президент особенно интересовался твоим здоровьем. Каждый день в вечерних девятичасовых новостях сначала сообщали информацию о состоянии твоего здоровья, и господин Президент даже уступал ради этого эфирное время своего выступления. Он сказал, что известие о твоем чудесном воскрешении можно использовать во благо родины. Его слова запали мне в душу.

— Разве это можно считать чудом? Где же была моя родина раньше? Она объявилась только сейчас и собирается использовать меня, хотя я нахожусь в таком состоянии. Да и вообще, как она намеревается это сделать? Я вижу, в мире все в порядке. Раз в девятичасовых новостях не о чем больше говорить… — бормотал я в бреду, пьяный от лекарств.

— Ты человек, который своим примером показал людям нашей страны, что, объединив свои сердца, они могут преодолеть любые трудности и сотворить чудо. Ты — доказательство чуда, поэтому наша страна будет оберегать тебя.

— Разве то, что я попал в аварию, с трудом выжил, но остался один, без отца, можно считать свидетельством чуда? — возразил я.

Полковник Квон перестал гладить мой лоб и, нахмурившись, внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Ты как-то странно говоришь.

Испугавшись его глаз, скрытых за черными солнцезащитными очками, я снова заплакал.

— До сих пор никто не сообщал тебе, что выжил ты один. Скажи, как ты узнал об этом?

— Неважно, — ответил я, — сказал мне кто-то или нет, я могу узнать все, что касается него. Потому что моя семья — это мой отец.

— У меня тоже есть сын, но он… даже если я умру, он, наверно, ничего не подозревая, будет беззаботно гонять мяч. Я признаю, что твое положение печально, но причина того, что с тобой так хорошо обращаются, не в нем. Такое отношение ты заслужил благодаря своему отцу, который совершил подвиг подобно врачу Ан Чжун Гыну[8]. Ты сын патриота страны, достойного похвалы. Поэтому, победив смерть, ты стал символом вновь родившейся надежды.

«Если это так, — пронеслось у меня в голове, — то мне придется вращать ленту на тулье шляпы, но как это сделать, когда на шею наложен гипс?» Когда полковник Квон заговорил об отце, мне показалось, что у меня в груди вспыхнул огонь.

— В будущем твоя жизнь, вероятно, сильно изменится. Неважно, какие перемены произойдут в ней, ясно одно: она будет намного лучше, чем та, что ты вел в доме вечно пьяного отца. Ты сможешь делать такие вещи, какие не мог представить даже в своих фантазиях. Я знаю, что у тебя для этого достаточно способностей. Взамен ты должен верить мне, как верил своему отцу, и слушаться меня. Ты меня понял? А я в свою очередь с этого момента буду считать тебя своим сыном.

Еще до того, как он закончил говорить, я начал громко плакать. На этот раз я не просто плакал, а размахивал руками, бил ногами и пинал простыню. Я вытащил из носа кислородную трубку и сорвал с руки пластырь, приклеенный на место внутривенного укола. Полковник Квон придавил рукой мою грудь. Из интерфона, прикрепленного у изголовья, раздался голос: «Что случилось?» Полковник Квон, склонившись к нему, что-то произнес, но его голос утонул в моих криках. Я орал:

— Не знаю! Я ничего не знаю! Где мой отец? Я готов с этой минуты вам верить и слушаться вас, только приведите моего отца. Приведите быстрее! Почему меня вернули? Скорее…

Я успел прокричать только это, потому что полковник Квон большим пальцем правой руки сильно надавил мне на солнечное сплетение. У меня сдавило грудь, я бессильно замер, словно активно бивший в барабан игрушечный заяц, из которого вдруг вытащили батарейку. На мгновенье мне показалось, что я умираю, но горячие слезы, по-прежнему лившиеся по щекам, говорили, что я еще жив.

Если быть откровенным, то еще в тот момент, когда в палату вошел полковник Квон, я уже знал, как умер мой отец. Скорее всего, во время лобового столкновения двух машин руль вдавился в его грудь и его ребра сломались, словно стебли сорго[9]. Сломанные ребра и их осколки, превратившись в острые иглы, разорвали его сердце, легкие и кишечник.

Меня вдруг охватило такое чувство, словно я брожу в больничной одежде в огромном парке среди толпы людей и наблюдаю, как в ночном небе с громкими хлопками разлетаются искры от праздничного фейерверка. Я понял, что непрерывно льющиеся слезы были отзвуком внезапно нахлынувшего чувства одиночества.

Я так много плакал, потому что был сыном своего отца. Как говорил полковник Квон, мой вечно пьяный отец, стоило ему захмелеть, начинал плакать. Когда я вспоминаю, как он, не желая показывать свою слабость, пытался скрыть от меня свое пьянство, мне становится смешно до колик.

Сначала мой отец казался мне самым замечательным человеком на свете. Я хочу сказать, что так оно и было, но только до тех пор, пока он не выпивал бутылку сочжу [10]. После этого у него улучшалось настроение и он начинал говорить о своих мечтах. Тогда я тоже, стараясь не отставать от него, рассказывал о своих желаниях. Так мы стали обмениваться рассказами о том, чего бы нам хотелось, и однажды это превратилось в игру, которой наслаждались мы оба.

В этой игре мы выигрывали в олимпийской лотерее сто миллионов вон, вступали в ряды питчеров знаменитой бейсбольной команды «ОВ Bears», проехав через всю Азию, добирались до Парижа на автомобиле «Дэу Леман», надев кроссовки «Найк», пробегали дистанцию в тысячу метров быстрее, чем за 2 минуты 30 секунд, и многое другое. Особенностью игры было то, что мы с отцом мечтали только о таких вещах, которые, казалось, никогда не могли бы случиться в реальной жизни. Но, как утверждал отец, даже у тех желаний, которые кажутся абсолютно неисполнимыми, если постоянно говорить о них, постепенно повышается вероятность осуществления. В этих словах была доля правды, потому что спустя какое-то время мы уже не обсуждали свои желания, а, словно люди, у которых они исполнились, мучились тем, что купить на сто миллионов вон или как написать свое имя, чтобы подпись смотрелась как автограф настоящего профессионального спортсмена.

Со стороны, в глазах других людей, возможно, мы выглядели богачами, которые наелись супа, сваренного из кимчхи[11], но фактически мы были богаты лишь на словах. Одним из моих желаний было — пойти в Сеульский Гранд-парк, открывшийся в мае, и посмотреть там шоу дельфинов. Но, боясь, что отец скажет: «Это нарушение правил. В этом желании нет ничего неосуществимого, поэтому его нельзя считать желанием», я не стал ничего говорить. Конечно, он подумал бы, что я хотел просто посмотреть шоу дельфинов, но все обстояло не так. Единственное, о чем я тогда мечтал, это чтобы рядом со мной сидели мать и отец. Я считал, что такое желание было более чем настоящим.

Когда я начинал говорить о матери, отец смотрел на меня с таким ошеломленным выражением лица, словно совершенно забыл ее. «Ты знаешь, почему я начал пить?» — спрашивал он меня в таких случаях. «Как я могу знать то, — недоумевал я каждый раз, когда он задавал этот вопрос, — что хранится глубоко в его душе?» — но вслух я говорил: «Почему?» Дождавшись вопроса, он тут же невпопад отвечал: «Я хорошо знал ее, но забыл». Но однажды он признался, что все-таки помнил ее. Это случилось в тот раз, когда он спросил меня: а знаю ли я, какой была мать? «Ведь я начал пить, чтобы забыть одно лицо», — сказал он. Я сразу догадался, кому оно принадлежало.

Мой отец был замечательным человеком, который мог сделать для сына все, чтобы тот вырос настоящим человеком. Однако всякий раз, выпив бутылку сочжу, он открывал крышку новой. Наверно, как бы он ни пытался забыть то лицо, оно вновь и вновь всплывало перед ним. Я не расспрашивал его о причине, но теперь, когда я задумываюсь об этом, то склоняюсь к мысли, что, похоже, так оно и было.

Когда отец вдребезги напивался, он превращался в самого беспомощного мужчину в мире. В детстве, пока я не окончил третий класс начальной школы, пьяный отец обнимал меня и плакал, и я, прижавшись к нему, тоже заливался слезами. Я плакал даже не оттого, что мне было грустно, а оттого что моя грусть становилась тем сильнее, чем больше я плакал.