Читаем Чудо - из чудес онлайн бесплатно
Евгений Георгиевич Санин
ЧУДО – ИЗ ЧУДЕС(Тайна рубинового креста – 5)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Меч обоюдоострый
Глава первая
СЛОВО И ДЕЛО
1
— И вам не жалко отдавать… это сокровище?! — только и смог пролепетать Стас.
Стас Теплов смотрел на читавшего рукопись очередной начатой им книги Владимира Всеволодовича так, словно от ее оценки зависела вся его будущая жизнь.
И дело было не в том, что он, студент одновременно — третьего курса очного филологического и второго — вечернего исторического факультетов, сдавал или пересдавал сейчас экзамен.
Во-первых, он не стоял, а сидел перед известным своей справедливой строгостью академиком.
Во-вторых, находился не в университете, а в его домашнем кабинете, больше напоминавшем исторический музей.
И, наконец, на столе были не экзаменационные билеты, а две старинные (XVII век!) тончайшие фарфоровые чашки с чаем и блюдо (по преданию, из Царского сервиза) с нарезанными кусками торта.
Заканчивая читать очередную страницу, Владимир Всеволодович съедал маленький кусочек торта, запивал его глотком чая и морщился все больше и больше.
Стас, боявшийся поначалу даже пошелохнуться, на всякий случай попробовал и то и другое.
Увы, так и есть!
Чай, как всегда, у Владимира Всеволодовича был отменным. Торт удивительно вкусный, не магазинный, а, как говорят в деревне, — свойский! Значит, все дело снова было в его работе.
И он не ошибся.
Владимир Всеволодович уважительно, как он привык относиться к любой, кем бы то ни было проделанной работе, сложил листы, тщательно завязал тесемки папки. И, выполняя свое золотое правило сначала отметить то лучшее, что смог найти, а уж потом подвергнуть критике все остальное, начал с первого:
— Знание того, о чем ты пишешь, превыше всяких похвал. Это я тебе как историк говорю. Цель книги, как всегда, тоже весьма важная и актуальная. Я бы даже сказал, благая. Главней которой нет и не может быть ничего. Смысл жизни! Но исполнение, Вячеслав… исполнение…
Стас недовольно покосился на Владимира Всеволодовича и вздохнул. Даже в этом слове он был верен себе. Любой другой бы теперь сказал: «реализация»…
А Владимир Всеволодович, как всегда, старался употреблять только родные, русские, порой даже древнерусские слова… И называл всегда Стаса исключительно так, как он именовался по церковным святцам.
Исчерпав тем самым все положительное, что нашел в более чем двухстах опечатанных через один интервал страницах, он приступил ко второй части:
— В отличие от стихотворений, которые ты пишешь уже вполне профессионально, и не побоюсь этого слова — талантливо, проза у тебя заметно хромает. Причем, прости, сразу на обе ноги! Слог местами то такой витиеватый, что приходится возвращаться к началу фразы, чтобы понять ее смысл. То, наоборот, вялый и скучный. Сухой, как пустыня. А где ясность мысли? Точное воплощение ее в слове? Мускулистость фразы? Новые свежие образы? Вместо них на каждой странице — неподъемные, как тяжеловесные кони, предложения, поросшие мхом словесные обороты…
— Где? Какие конкретно? — принялся ревниво уточнять Стас.
В душе он понимал, что академик прав, но авторское упрямство не позволяло ему так сразу сдаться, согласившись с этим.
К счастью, Владимир Всеволодович был на редкость опытным и терпеливым педагогом.
— Какие именно? — переспросил он и снова — так же неторопливо и тщательно — раскрыл папку. — Изволь! Вот: тут у тебя «земля уходит из-под ног», здесь «мир рушится», там — «солнце меркнет перед его потухшим взором»… Продолжать?
— Не надо! — вздохнув, безнадежно махнул рукой Стас. — Я и сам понимаю, что все не то и не так. А сделать ничего не могу. Когда в уме проигрываю очередные главы, то все выходит так образно, складно, сочно! Не хуже, чем у классиков! А как сяду писать, то сразу словно исчезает куда-то…
— Может, не о том думаешь? — предположил Владимир Всеволодович и подмигнул: — Или не о той? Все-таки — Елена у тебя такая красавица и так давно уже вдалеке…
— Да нет! Думаю я как раз о том! — убежденно возразил Стас. — Ограждаю себя от всего, что только может помешать цельности мысли! А Ленка… — он даже улыбнулся наивности академика: — Она у меня крепка, как каменный век и надежна, как китайская стена!
— Вот видишь, можешь ведь образно мыслить! Хотя в данном случае и несколько грубовато… — заметил Владимир Всеволодович и уточнил: — А на диктофон записывать — пробовал?
— Сколько раз!.. — с горечью усмехнулся Стас. — Купил себе самый дорогой и удобный. Да вот беда. Я как только его в руку возьму или просто перед собой положу, так сразу становлюсь словно первокурсник на первом экзамене… Двух слов связать не могу… Хорошо хоть в этом диктофоне есть еще одна функция, то есть, простите, возможность — музыку слушать. Вот и слушаю, пока еду на учебу в метро. Не пропадать же добру!
— М-мда… Способностей у тебя — хоть отбавляй… И желания стать настоящим писателем не занимать…
Владимир Всеволодович побарабанил пальцами по столу и изучающе посмотрел на Стаса:
— А может, прав был Тургенев, утверждая, что прозаиком нельзя стать до тридцати лет, и тебе просто не хватает жизненного опыта? Так сказать, школы жизни! Горький, например, в народ пошел и не то чтобы школу — целый университет, как он сам говорил, окончил!
— Вы что, тоже предлагаете мне — бросить учебу, пересесть с метро на электричку и поехать в народ? — с насмешкой осведомился Стас.
— Нет, конечно! — не принимая иронии, остановил его академик. — Сейчас совсем другое время. Благодаря телевизору даже ребенок знает теперь обо всем, что происходит в мире. Увы, как правило, не понимая, что такое хорошо, а что такое плохо! Потому что сами родители зачастую не знают этого! — Он еще немного подумал и уже уверенно сделал окончательный вывод: — Мне кажется, вся твоя беда в том, что ты, уже обладая достаточной информацией, сам еще мало что испытал в жизни. Но это как раз дело наживное. И поправимое. Куда печальнее, когда в писатели рвутся, не имея на то Божьего дара… Или, что еще хуже, употребляя этот талант во зло. Создавая книги и сценарии для фильмов, в которых грех возводится в степень добродетели. Так что я просто уверен — у тебя всё еще впереди!
Расценив последние слова Владимира Всеволодовича, что пора уходить, Стас поднялся, но тот вдруг ахнул:
— Постой, я, кажется, знаю, что делать!
Он знаком велел Стасу сесть и, как бы размышляя сам с собой, задумчиво продолжил:
— Видишь ли, мне за час до твоего прихода отец Тихон приснился. А может, и не приснился…
Стас с недоумением посмотрел на академика, и тот неопределенно развел руками:
— Сам не могу понять! Я после работы прилег отдохнуть на минутку. А тут — он: серьезный такой, строгий. В монашеской одежде, с рубиновым крестом на груди.
«Отдай, — говорит, — Вячеславу то, что я тебе дал, когда ты ко мне первый раз в монастырь приезжал…»
— А у меня такое тогда в жизни было… — припоминая, вздохнул академик. — На душе — сумятица, в институте самые настоящие гонения, в семье беда за бедой, одно слово — скорби!
Владимир Всеволодович решительно поднялся со своего массивного кожаного (из кабинета царского министра!) кресла.
Стас думал, что он направится к полкам со своими древностями.
Но он пошел в противоположную сторону кабинета, где в святом углу висели иконы с лампадкой, а на столе под ними лежал большой старинный крест, Евангелие в инкрустированном драгоценными камнями окладе и маленькая серебряная коробочка.
Перекрестившись, он бережно взял ее. Затем кивком подозвал к себе Стаса, раскрыл и сказал:
— Видишь? Это — крест-мощевик с частицей мощей святого апостола!
— Какого?! — с благоговением глядя на небольшой, сразу бросающийся в глаза своей толщиной крестик, уточнил Стас. Ему стало не по себе, что перед ним святые мощи человека, который являлся очевидцем того, что описано в Евангелии, собственными глазами видел Христа, следовал за Ним, слушал Его проповеди, был свидетелем бесчисленного множества совершенных Им исцелений и чудес и самое главное видел Его — Воскресшим!
Академик, для которого, казалось, уже не было ни одной тайны в истории, на этот раз вместо как всегда точного, исчерпывающего ответа только беспомощно пожал плечами:
— Вот этого никто уже нам не скажет. Может, из числа двенадцати ближайших учеников Христа, а, может, и семидесяти апостолов. Начало, выгравированное несколько веков назад, еще можно как-то прочесть: «Святые мощи апостола…». Затем вроде бы как проглядывается заглавная буква «А». А дальше, очевидно, вконец истерли, истово чистя табличку к праздникам. Мне почему-то всегда хотелось, чтобы это были мощи святого апостола Андрея Первозванного. Но вполне возможно, что они — Анании, Архипа, Агава или одного из других апостолов, имя которого начинается с буквы «А» Если, конечно, это действительно «А». Одно могу сказать точно. В любом случае, это святые мощи одного из апостолов. И отец Тихон велел мне передать их — тебе!
— Мне?! — не поверил Стас.
— Да, и при этом добавил: «Это его укрепит и поможет!»
Владимир Всеволодович протянул коробочку Стасу и предупредил:
— Держать ее надо в святом уголке. Сам мощевик надевать только в дорогу и в случае опасности или сильных искушений. Ну и, разумеется, жить чисто, безгрешно. А если вдруг сделал что не так, согрешил, то безотлагательно — каяться! И скорее на исповедь в церковь! Святые очень внимательно следят за каждой частицей своих мощей. И очень помогают тем, кто с благоговением относится к ним…
— И вам не жалко отдавать… это сокровище?! — только и смог пролепетать Стас, не отводя загоревшихся глаз от коробочки.
— Жалко, не жалко, но раз отец Тихон сказал… Точнее, велел! — Владимир Всеволодович сам надел на него крест-мощевик и улыбнулся: — К тому же, я верю в древнюю восточную мудрость, облеченную поэтом в словесную формулу: «Что ты спрятал, то пропало, что ты отдал, то — твое!» Ну, а теперь можешь идти!
Забыв на радостях про лифт, Стас сбежал по ступенькам с восьмого этажа на первый и выскочил на улицу в полной уверенности, что теперь-то у него наверняка все получится в самом лучшем виде!
Еще бы!
Такая благодатная помощь!
Самого апостола…
«Постой-постой — помощь… апостола… — даже приостановился он. — Так вот о ком надо писать! Или хотя бы пока обдумывать то, что когда-нибудь да будет написано по-человечески!»
Стас даже засмеялся от такого удивительного открытия.
Пусть он не знает, мощи какого именно апостола находятся в кресте на его груди. Так это, как ни странно, даже лучше. Конечно, он будет строжайше соблюдать сделанное задолго до него очевидцами и святыми людьми жизнеописание апостолов. Но все равно — писать художественную книгу (а он хотел написать именно роман, чтобы читатели на доступном, понятном для них языке получили возможность узнать о самом Главном в жизни!) с участием в ней апостола — это такая величайшая ответственность! А так можно сделать собирательный образ! Ну, разве что, может, вспомнив слова Владимира Всеволодовича, подумал Стас — на основе Андрея Первозванного…
Он шел по тротуару, ехал на троллейбусе, мчался в метро…
Прохожие, попутчики невольно обращали внимание на высокого, красивого молодого человека с задумчивым лицом и даже не представляли, насколько далеко он был сейчас в своих мыслях от них, от Москвы и вообще от родного и близкого им двадцать первого века…
2
Беглец воспаленным взором обвел склонившиеся над ним лица.
…Стояла ветреная, дождливая майская ночь 59-го года — самое удобное время для темных дел и, наоборот, побегов от них, которыми был так богат этот год, как, впрочем, и весь первый век первого тысячелетия нашей эры.
Небо было укутано аспидно-черной пеленой туч, сквозь которую отчаянно рвалась на волю круглая, как истертый мельничный жернов, луна. Когда ей удавалось сделать это, можно было различить очертания утеса над морем и силуэт одномачтового парусника, матросы которого, воровато оглядываясь, спешно сгружали в лодки мешки и бочонки.
— Быстрее! Быстрее! — торопили они.
— Не гоните, сами торопимся! — огрызались на лодках.
— Трезубец Посейдона вам в глотку! Куда товар положили?
— Не тебе же на голову!
— Ты как разговариваешь с капитаном?!
— Ай!..
— Марш в воду за мешком! И без него не выныривай!
— Скорее, скорее!..
— Всё, последняя лодка!
Опасная работа подходила к концу, когда на берегу послышалось хриплое дыхание бегущего человека, топот копыт и крики настигающих его людей.
Луна на мгновение выхватила из темноты бегущего сквозь заросли кустарника мужчину в рваном хитоне. Погони еще не было видно, но чувствовалось, что она вот-вот настигнет беглеца.
Снова наступила темнота. Затем луна опять вырвалась из плена и, заливая расплавленным серебром округу, сняла завесу ночи с парусника, с заметавшегося на краю утеса мужчины и вылетевших из-за деревьев всадников. Их было двое, судя по одежде и небольшим крепким лошадям — скифы. Один с острой седой бородой, другой помоложе.
— Уйдет, уйдет! — в отчаянии закричал он.
Бородатый привычно потянул из-за спины лук, порылся в колчане, выбирая стрелу, и прицелился.
— Ну, что ты медлишь? Стреляй!.. — не выдержал молодой.
Тонко пропела тетива.
Черная стрела медленно перечеркнула белое пятно луны, и раздалось сытое чмоканье наконечника, нашедшего свою жертву.
Одновременно послышались болезненный стон, одобрительный возглас молодого скифа и команда на паруснике:
— Поднять якорь!
Не раздумывая больше, беглец, прямо с торчащей из спины стрелой, бросился со скалы в море, вынырнул и поплыл к кораблю.
Скифы, не сговариваясь, пустили лошадей вскачь и остановились на самом краю обрыва.
— Эх, ушел!.. — с досадой воскликнул молодой.
Стрелявший хмуро усмехнулся:
— Да, в царство теней!
И, точно подтверждая правоту его слов, снова наступила полутьма, в которой заметались быстрые, уродливые тени от деревьев, туч, скал...
Молодой скиф с суеверным ужасом покосился на них и вопросительно взглянул на спутника.
— Я пустил стрелу с черным пером! — объяснил тот.
— А, ну тогда мы можем спокойно ехать обратно!..
Скифы развернули своих лошадей и снова скрылись в кустарнике.
Тем временем беглец, отчаянно работая руками, успел доплыть до парусника в тот самый момент, когда якорь уже показался из воды. Он ухватился за него, вместе с ним поднялся до края борта и только собрался позвать на помощь, как вдруг что-то наверху насторожило его, заставив отказаться от своего намерения.
На палубе звучали короткие, хриплые команды капитана. Хлопали паруса. Судно быстро набирало ход.
Вспомнив о стреле, беглец крепко зажал ее в кулаке, стиснул зубы и рывком дернул из раны. Стрела поддалась подозрительно легко… Несколько мгновений беглец тупо глядел на оперенный тростник без наконечника. Поняв, наконец, что тот остался в теле, он нахмурился и, что было сил, потянулся рукой назад. Однако все его отчаянные попытки достать наконечник оказались тщетными...
