Читаем Чтобы помнили онлайн бесплатно

Детям Великой Отечественной Войны посвящается.

Величавая, могучая, бескрайняя – Земля наша – матушка! И родишь ты, и взрастишь ты, и накормишь, приголубишь, успокоишь! Всё ты видела, всё ты знаешь. У тебя на глазах убиваем мы, друг друга. Уничтожаем с любовью взращённое тобой, изощряемся в бесстыдстве. Почернела ты от горя и стыда, но вновь слёзы вытерла, духом воспрянула. Сколько ж можешь молчать ты, всякий раз прощая нас? Брожу я по полям твоим, пшеница колосится, золотым блеском глаза слепит! Луга пестрят разноцветьем, соловьи поют, воробьи чирикают, пчёлы жужжат. Словно не было войны, но ведь была!

Тридцать миллионов человек погибли в этой самой ужасной войне мира. Десять миллионов из них – солдаты.

Остальные: женщины, дети, старики. Концлагеря, газовые камеры, опыты, которые проводились на детях – вот лицо этой чудовищной войны! Война была настолько жестокой, что люди хотели выжить лишь для того, чтобы рассказать….

Не прощай нас, Земля-матушка! Тереби нашу память! Приняла ты детей наших, погибших в этой войне. Травой выстлалась, словно одеялом укрыла. Каждого поимённо помнишь! Расскажи нам, чтобы и мы, люди, о детях своих помнили, когда хватаемся в ярости за оружие, когда громим и убиваем. Тереби нашу память, чтобы помнили! Должны помнить, обязаны….

Иду я по Земле нашей босыми ногами. Холмики всюду! Сколько же их!.. Наклоняюсь над одним и спрашиваю:

– Кто здесь?

– Мы, я и братик мой Лёнечка. Мы вдвоём остались, когда мамку нашу фашисты повесили за то, что партизан укрывала… Папка на войне.

– Мамку-то, как звали?

– Демчиха.

– Значит, отец Демьян?

– Ага. Мы от голоду умерли, когда одни остались. Страшно было…, есть очень хотелось. На улице снег…, холодно. Мне три годика было, Лёнечке – год.

Спите спокойно, родимые!

Иду дальше. Слёзы глаза застилают. Каждый холмик к себе зовёт, ручки тянет!

– Кто здесь?

– Я, Бася. Мне тринадцать лет было, когда семью мою еврейскую фашисты расстреляли. Я схоронилась. Может, знаете большой куст в конце огородов? Густой–густой. Сидишь тихо, не шевелишься, нисколечко тебя и не видно. Ну, я и залезла туда. Думала, как мамка вернётся – позовёт, я услышу и выбегу. Ждала–ждала. Не зовёт никто. Стемнело, стало страшно. Так я сидела. Ещё день, ещё ночь. Сижу да плачу тихонечко. А однажды тётка одна даёт мне узелок, а там хлеб и немножко сала. Я всё съела, а потом как схватит живот. Так больно было, что помереть хотела. Как холодно стала, перебралась я в сарай. Свиньи там были, ну и я возле них.

– А как же с едой? Или носил кто?

– Так я же не показывалась никому. А ела.… Ну, там, в корыте выбирала что-то. Заметили Басеньку добрые люди. С холодами отправили её к старосте. Он хоть и старостой был, но своих не предавал. Думали, что у старосты искать не будут. Но злой рок не пощадил – ни Басеньку, ни старосту.

Метель ночью разыгралась, ветер неистово завыл. С невиданной до сель яростью стал бросаться он на столбы дубовые, словно сломать их хотел, но крепки они, не разрушить их и в бессилии своём с прощальным горестным воплем к утру – затих. А ближе к обеду привели к тем самым столбам Басеньку и старосту. Приказали на постамент взобраться. Для девочки верёвка высока была, потому табурет на постаменте поставили. Басенька взбежала первая, сама на табурет взобралась, и сама петлю на шею накинула. Стоит так и смотрит в глаза фашистам: доверчиво, наивно смотрит. Фашисты, что внизу стояли с автоматами – довольно заулыбались. В душе над девочкой смеялись, что ребёнок совсем ещё – не понимает, что значит смерть – торопится. С той самой злорадной улыбкой один из них к Басеньке и подошёл. Всё в глаза ей смотрел. Секунда…и нога фашиста с той самой улыбкой на губах, сильно толкнула табурет и….Не будет уже никогда улыбаться Басенька, не будет в куклы играть, за партой сидеть не будет, невестой никогда уже не станет… Обоих повесили!

Слова не могу вымолвить. Великое горе безмолвствует….

Иду дальше. Васильки синь свою с небом сравнивают. Песней жаворонок заливается.… Но не до радостей мне сейчас. Из холмов, что вокруг меня, обелиски выросли. И ребятки наши в круг собралися и поведали мне свой печальный сказ.

Было это в Селенцах, что в Белоруссии. Заняли фашисты – это село. Все здоровые мужики ушли на войну. Женщины, дети да старики остались. Старостой в селе был Каин, прозвище у него такое. Немцам продался. Много бед он принёс людям, своим же сельчанам. С усердием служил он фашистам. Был в селе учитель – Мороз Алесь Иванович. Старый был, больной ногами. Он продолжал вести уроки в селе, но Каин проклятый, донимал учителя и учеников обысками, доносами. И тогда решили мальчишки – горячие бесстрашные сердца – остановить Каина.

Однажды Каин с двумя другими полицаями и немцем-водителем собрались было ехать по делам в соседнюю деревню. По дороге они должны были пересечь мостик. Тот-то небольшой был, но высокий. Ребята, узнав про это, подпилили столбы у моста. Не совсем, а так, чтобы человек или конь могли пройти, а машина нет. Подпили – и разойтись бы! Затаиться! Но молодость своей горячностью славится. Двое из ребят решили остаться, посмотреть, чем дело закончится. Машина с Каином, как и задумывали, проехать не смогла, перевернулась. Немец-водитель умер, а Каин и двое других полицаев спаслись, они-то и заметили, как в кустах мелькнула фигурка ребёнка – больше ничего не удалось им увидеть. Но и этого оказалось достаточно. Проклятущий Каин в деревне всех наперечёт знал, кто с кем дружит, кто его ненавидит и не скрывает этого. Те ребятки впятером всегда держались, дружили в общем.  Схватили немцы всех их, пятерых, которые засаду немцам устроили, заперли в амбаре. Стали учителя их искать. Мороз Алесь Иванович мог спастись, но не бросил своих учеников, сам к немцам пришёл.  Избивали, голодом морили учителя и его учеников пять дней, а потом повесили. Всех! Учителя Алеся Ивановича, близнецов Кожанов – Остапа и Тимку, Смурого Колю и однофамильца Смурого Андрея, Бородича Колю. По четырнадцать лет ребятам было. В знак памяти и любви односельчане своим детям и учителю обелиск поставили. Низкий поклон и вечная вам память, мальчишки!

Боже! Горя-то сколько! Не могу идти, на коленях ползу. Детские голоса, сердце в клочья разорвали.

– Я тут…

– Мы здесь….

– Мы тоже были…., – слышу я отовсюду.

Наклоняюсь ближе к земле и спрашиваю.

– Кто здесь?

– Я ночью умер, я Коля, мне восемь лет. Из Ленинграда я. Заворот кишок. От голода спасался. Умер от переедания. Тайком съел лишнее.

Тельце ребёнка с дикую уточку величиной. Положили в маленький гробик – в вечную колыбель его. В могилку воткнули палку со звездой. Здесь звезда положена.

Пала на колени, руки вверх подняла, закричала:

– Господи, как ты мог допустить такое?! Аль не жаль было детей малых?

А он мне в ответ.

– Ты мне вот что скажи. Мало ль войн на Земле было? Мало ль вы детей безвинных погубили? Остановило вас это? Нет нынче войн на Земле? То-то же оно! Пока сами за ум и сердце не возьмётесь, не быть миру на Земле! Встань с колен, иди и слушай. И услышьте вы все, наконец, плач детский! А я каждому ребёнку, павшему жертвой в той страшной войне, на небе звёздочку зажёг и его именем назвал.

Встала я и пошла, каждому холмику поклоняясь.

– Кто здесь?

– Это я, Лида Матвеева.

И передо мной предстала шестнадцатилетняя красавица. Русая коса до пояса. Если запоёт, соловей умолкает! Певицей хотела стать…. А в голубых глазах грусть безмерная и печаль.

– Как же так?! Можно ли своих выдавать?

У меня спрашивает. И не дожидаясь ответа, рассказывает:

– Я у тётки была, что под Москвой живёт, когда немцы деревню нашу заняли. Лютовали очень! За содействие и укрывательство наших солдат полагался расстрел. Однажды все немцы  на задание выехали. А тут как раз двое наших танков в деревню заехали. Все жители по домам сидят, носа не кажут. А танкисты уезжать и не думают. Ну, я и вышла к ним. Всё рассказала, сколько их, в какую сторону немцы уехали.  Ребята наши в другую сторону поехали. Не знала я, что полицай, как только танки в деревню заехали, к немцам побежал – сообщить. Вскоре немцы приехали, стали спрашивать, кто танкистов предупредил? Старушки, “молокане”  наши же, меня и выдали. Разве так должно быть?

Что я могла ей ответить? Что в минуты испытаний всё гнилое из человека и лезет. Избили жестоко девушку немцы. За ноги к танку привязали и через всю деревню к липе, что на самой окраине деревни стоит, протащили. На ней и повесили.

Лида Матвеева светлой и чистой души девушка. Подняла вверх голову: знаю я, одна из звёздочек на небе Лидой зовётся. Жаль, очень жаль, что погибла девушка с болью в сердце о человеческом предательстве. Нет, Лидочка, нет! В своём большинстве люди не такие, они больше на тебя похожие. Оттого и в этой войне победили!

…. В одном из греческих транспортов был доставлен детский дом с еврейскими детьми. На железной платформе эсэсовцы хотели отделить от детей, прибывшую вместе с ними воспитательницу, гречанку. Она категорически отказалась оставить детей одних, хотя к этому моменту всем прибывающим была уже очевидна, ожидающая их участь. Не подействовали ни уговоры, ни угрозы, ни попытки насильно увести её. Она могла спастись! Но добровольно вместе с детьми ушла в газовую камеру.

Слёзы глаза застилают, но иду дальше. Тороплюсь, хочу побольше детишек выслушать. Наклоняюсь к холмику и спрашиваю.

– Кто здесь?

– Это я. Марат Казей из Белоруссии.

Мальчишка ещё совсем, тринадцать лет. О мамке рассказывает, слёзы сдерживает. Мужчине не пристало плакать. За два дня повзрослел.

– Когда мамку фашисты в амбаре заперли за помощь партизанам, всё надеялся, что отпустят, – начал свой печальный рассказ Марат. Что ночами не спал, в подушку плакал, рассказывать не стал. Не стал рассказывать, что повесили мамку у него на глазах. И оттого, что ничем ей помочь не смог, сердце в груди мальчика умерло, не вынесло боли – в камень превратилось. Рассказал лишь, что ушёл в партизаны и в тринадцать лет стал полноценным бойцом. Он был очень смышленый, и его зачислили во взвод конной разведки. Воевал он полтора года. День в день. Отчаянным был бойцом. Ходил в разведку как в одиночку, так и с группой.  Скромный был, постеснялся рассказать, как однажды пошли они с группой в разведку на разъезд. Туда прибыл эшелон с оружием. Добравшись до разъезда, затаились. Марат вызвался пойти первым и всё разузнать, надеялся, что его не заподозрят. Ребятишки на железной дороге не редкие гости были, уголь собирали.

Марат сразу же приметил одного из обходчиков и решил к нему подойти. Рисковый был парнишка. Обходчик был старик. Сын у него в соседней деревне был полицаем. Боль и стыд за сына съедали его сердце, как червь яблоко. Не мог он своим односельчанам в глаза смотреть, оттого и ушёл на разъезд. Когда Марат к нему подошёл, тот сразу смекнул, что от партизан. Всё рассказал мальчишке: сколько вагонов с оружием, сколько немцев на разъезде. А когда ушёл Марат, вслед перекрестил мальчишку.

– Господи, убереги мальца! Забери мою жизнь и жизнь моего сына, нет у нас права по Земле ходить, – утирая слёзы, причитал старик.

А Марат тем временем к своим добрался, и давай их уговаривать взорвать эшелоны. Дождались они сумерек. Немцы отдыхать ушли, лишь караульных оставили. Группе этого только и надо было. Заминировали и только собрались уходить, как караульный заметил одного из них, и с криком: ” Партизаны! Партизаны!"– открыл стрельбу.  Пришлось эшелоны взорвать раньше времени, чтобы наверняка. О безопасности никто и не думал. Начался бой. Немцы понабежали. Многих из группы ранило, Марата тоже. Разведчики оказались в окружении. Марат первым заметил, что вблизи леса немцев вроде как меньше. И взяв на себя смелость, скомандовал: ” За мной”, – и первым бросился в атаку в сторону леса.  Остальные, угадав  его замысел, побежали за ним. Они успели прорвать кольцо и уйти в лес. Тут на помощь им и ночь подоспела. За этот бой Марат получил медаль “За отвагу”. В этом бою погиб и тот старик обходчик. Увидев, что группу окружили, он выхватил у одного убитого немца автомат и начал палить по немцам с тыла. Но недолго продолжался его бой. Фашисты расстреляли старика в упор. Марат видел, как убивали обходчика, и, сдерживая слёзы, закусив губу, лишь сильнее нажимал на курок.

Марат на поясе всегда носил две гранаты. Одну справа, другую – слева. “ Одна для фашистов, другая для себя”, – серьёзно отвечал он на расспросы.

Война – огромная мельница, жернова которой неустанно перемалывают жизни людей, не щадя при этом никого!

Весеннее  утро. Ничто не предвещало беды. Выполнив задание, Марат с командиром заехали в один из домов к знакомым отдохнуть. Марат и прилёг–  то, не снимая обмундирования. Внезапно нагрянули фашисты. Приняли бой, не в привычке было отступать. Командира убили. Марат один продолжил бой. Сначала стрелял из автомата, когда патроны закончились – кинул гранату. Когда уже ничего не осталось, подпустил фашистов поближе и взорвал себя, унося с собой ещё жизни двух немцев. За этот бесстрашный бой Марату Казею посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Вечная память тебе, юный герой!

…. С начала войны многих детей в Белоруссии эвакуировали в сельскую местность. Еврейские дети так и остались среди белорусов и русских сверстников. Весной одна тысяча девятьсот сорок третьего года в одном из совхозов минской области нацисты обнаружили целый барак с детьми, которые были предоставлены сами себе. Крестьяне носили им подаяния. Семилетние ухаживали за трёхлетними. Многие уже умерли от голода, болезней и холода. Немцы пытались выяснить национальную принадлежность детей. Не сумев это сделать, отправили всех детей на вокзал – в Минск, где, продержав без еды двое суток, стали продавать. Дети протягивали ручки, плакали, просили: “Купите, иначе нас убьют!”. Многих купили, но не всех….

Минское гетто в одна тысяча девятьсот сорок втором году, насчитывало две тысячи сто двадцать семь детей. Многие взрослые сумели выжить в гетто благодаря детям. Они проползали под ограждением и ходили обменивать одежду на продукты, собирали уголь.

Братья Самуил и Александр Маргалины, четырнадцати и тринадцати лет соответственно, работали в немецкой сапожной мастерской, где шили новую и ремонтировали старую обувь с фронта. За вынос сапог полагался расстрел. Повидав на своём коротком веку столько горя и смертей, ребята, не задумываясь, использовали свою работу, чтобы помочь друзьям и родным в гетто. Они, всякий раз рискуя жизнью, похитили несколько десятков пар сапог. Часть обуви передавалась партизанам…