Читаем Что-то остается онлайн бесплатно

Редда негромко заворчала. Припожаловал кто-то. Ун вскинул кудлатую башку.

— Тихо, малыш. Спокойно.

Гость за дверью топотал и пыхтел, как медведь. Взлез на крыльцо, кхекнул вежливо. Для верности постучал.

— Слышь, паря. Того.

— Заходи, — я подвинул к себе миску.

Обедает Сыч-охотник. Черт бы побрал этого Борга. Вовремя, как всегда. Небось, опять с тем же самым.

Вошел, покосился на собак. Редда фыркнула, а Ун уселся и принялся презрительно скрести за ухом, вычесывая воображаемых блох.

— Того, — сказал староста, — По делу я, стало быть. От общины, Сыч.

Ну, точно — с тем же самым. Вот принесла нелегкая.

— Проходи да садись, — черпанул из миски. — Что за дело ко мне у общины?

Он кашлянул, с достоинством утвердил зад на лавке, пригладил бороду. Крякнул.

— Тварь эта, Сыч. Споймал бы ты уж ее, что ль? Всю ж скотину перепортит.

Сыч-охотник снова черпанул похлебку.

— Видано ли дело, чтоб нечисть всякая взор Господень оскорбляла? Богоугодное дело совершишь, Сыч!

Я не удержался, буркнул:

— Ловил уж я твою тварь. Не ловится она. А вреда от нее скотине нету.

— Да как же нету вреда, когда Кайд Кузнец нетель свою забил позавчерась, порченая потому что! И мясо ж никто брать не хотел.

— Я взял, — отрезал Сыч-охотник и отправил в рот еще одну ложку…

— Кайд — он кузнец, — гнул свое староста, — В таких делах понимает. Сказал — порченая скотина.

— То — Кайдово дело, — если кто дурак, это надолго, — И с чего бы кузнецу понимать в скотине, э?

Староста сопел. Потом завел по новой.

— Слышь, Сыч. Мы б, того. Всем миром… Денежку бы собрали, Сыч. А ты ж охотник. Ты ж — ого-го! Окромя тебя некому.

Денежка. Денежка — того. Надо взять.

— Сколько? — аж хлебать перестал — жаден Сыч-охотник.

— Ну-у, — замычал Борг, — Это, стало быть… Две гривны, Сыч. Да. Две гривны.

— Мало. Шесть. С половиной.

Шесть с половиной — в самый раз. Может, отвяжется.

Староста запыхтел, жуя бороду. Мне почудился натужный скрип его мозгов. Давай-давай. Думай. Оно полезно. Не стоит тварь никакая шести с половиной гривен, это тебе всякий скажет. Совсем осатанел Сыч от жадности.

А Борг вдруг просиял всей объемистой своей рожей:

— По рукам.

Вот черт. Пришлось изобразить, что я тоже доволен.

— Ну, того, — сказал он, — Денежку я тебе принесу, как споймаешь.

Важно кивнул, опять огладил свою шерсть, почти такую же густую, как у меня, только рыжую. Потому как он, Борг, то бишь, — альд, они, альды, поголовно почитай — рыжие. А Сыч — тил. Чужак, сталбыть.

Староста поднялся.

— Того, паря. Действуй.

И удалился, донельзя собой довольный.

Дьявол, как же я буду ловить тварь эту, когда она, тварь то есть, засаду чует? Было ведь уже — три ночи стерег, в разных хлевах, в удобных самых, с сенниками, через них лазить — милое дело. А тварь-то — того — крыши разбирала. Да все подальше от меня, подальше…

«Наделены даром эмпатическим…» Выходит, что так. Они вообще, того, твари всяческие — слухучие то есть. Оборотни там. Арвараны опять же. А Кадакар — он Кадакар и есть. Чего только тут не прыгает-бегает. А еще вот — летает. Ента-то тварь — того, навроде пташки. Следов-то на снегу не оставляет. А Эрб говорил: «Нетопырь огромадный, в два человека ростом, и воет-то, и хохочет, аки диавол, тьфу, прости Господи!»

Ну, в два человека — эт’ он хватил. Что ж выходит — больше арварана тварь эта неведомая?..

Фу ты-ну ты, и кто тебя за язык тянул с деньгами с ентими, Сыч? На черта тебе шесть гривен, пусть даже и с половиной?

Я вытащил из котелка глухариное крыло, принялся глодать.

Думай, приятель. Думай. Ты ж — того, охотник. Шевели мозгами, ох-хотничек.

Итак. Добыча. Летучая. Слухучая. Зубастая.

Зубы-то тут при чем? Ну как же — кусает-то зубами. Кровь сосет. А скотина после этих визитов дрыхнет. До полудня дрыхнет и встает, как ни в чем ни бывало. Жрать просит.

Может, силок поставить? Ничего себе птичка, в два человека ростом… А что, вдруг сработает?

Слушай, Сыч, ежели словишь тварь эту — будешь взаправду ого-го — охотник! Да и Кайду Кузнецу нос утрем. А то че он его задирает, нос в смысле?

— Что, Редда? Будем тварь ловить?

Она шевельнула острыми ушами, склонила голову набок, внимательно глядя в лицо.

«Не поняла приказа».

— Редда, девочка. Хозяюшка, хорошая моя.

Улыбнулась, вывалив язык. Ун ревниво вздохнул.

— Ну, парень. Ты у меня тоже золото, а не пес.

Хлопнул по колену, и оба подошли.

— Эх, звери, звери, — одной рукой я трепал лохматые Уновы уши, другая досталась Редде.

Ребята вы мои ласковые…

На самом деле, если бы не собаки… Свобода — енто, того, хорошо. Токмо вот скорехонько так выходит, что торчишь ты, как соломина в дерьме, и просвету никакого. А тут вот — такие два приятеля. Ух, какие два приятеля!

— Ун, прекрати. Ар, щенок! Ишь, разрезвился.

Он виновато облизнулся.

— Жрать хочешь? Решил хозяином подзакусить, раз, зараза, не кормит?

Плеснул им в миски еще похлебки.

— Куда в тебя столько влезает, Ун? Ты что, еще растешь, кобыляка?

Завилял хвостищем своим.

Летом с этим хвостищем — хоть ложись и помирай. Вечно ухитрится дрянь какую подцепить — от репьев до, извините… Впрочем, если вываляется, то одним хвостом дело не обойдется. Малыш всегда последователен.

— Давайте-ка, псы, сеть подберем. Чтобы тварь удержала.

Выволок я из сеней охотничье свое снаряжение. Ун решил, что это новая игра такая — взвизгнул, припал на передние, рявкнул радостно.

— Прекрати, парень. Тебе бы все бирюльки.

Хорошо б поставить побольше, в разных местах. Да хлипкие они все — на зайца, ну, на лисицу… Вот, эта сгодится. Достаточно прочная. Сдается мне, она вообще рыболовная, сеть эта. Мне ее, помнится, всучили в городе Канаоне. Да, четыре года назад. На кой дьявол я ее купил? Для объема, не иначе. Мне ведь были нужны набитые сумы… Точно, рыболовная. О, а вот и еще одна. И еще. Ну, приятель, ты и транжира.

Срезать, что ли, поплавки и грузила? А, и так сойдет. Скажу — амулеты заговоренные. Тварь все-таки… Да, пригодились сеточки. Каждая сома удержит, что им какая-то нечисть кадакарская.

Между прочим, ентот Кайд ихний хваленый, коли уж в «таких делах понимает», мог бы и — того, сам «богоугодное дело» совершить. Словил бы исчадье адское, либо изгнал — а то сплел бы из железок своих сеть противотварскую — они ж все железо на дух не переносят, разные там оборотни… Так нет же — Сыча-простофилю за жалкие шесть гривен подрядили. А ежели нечисть Сыча слопает, никто плакать не станет.

Шиш тебе, дружище Кайд. Хрен собачий. Вот назло тебе поймаю. Сам. Ужо с тобой славу делить не намерен. Так-то.

— Профанация, — проворчала Леттиса, открывая глаза, — Знал бы кто из старших, что я, без пяти минут выпускница Бессмарага занимаюсь отслеживанием Тени какой то обжорной скотинки!

— Так что скотинка-то? — перебила я.

Но Летте хотелось еще поворчать. Она всегда ворчала на испытаниях.

— Скотинка в своем скотинском раю, как ты того добивалась. Не знаю, что ей там мерещится, должно быть, целый океан помоев и стада розовых хрюшек, жаждущих любви…

— По-моему, он слишком долго спит, — скептически заметила Ильдир, — Уже полчетверти.

Я поглядела через загородку на растянувшегося в соломе кабанчика. Он сопел, нежно похрюкивал и перебирал копытцами. Ему явно что-то снилось. Какая-то недоступная нашему пониманию прекрасная свинячья мечта.

Ильдир перегнулась через загородку и ткнула кабанчика рукояткой навозных вил. Тот издал вздох совершеннейшего удовлетворения.

Летта встала с мешков и отряхнула овсяную шелуху со своего форменного марантинского плаща.

— Оставь, Иль. Пусть себе дрыхнет. Он здоровей здорового. Пойдем, алхимик.

Алхимик — это еще ничего. Ильдир, например, время от времени интересуется, нет ли у меня в роду арваранов, славящихся немыслимым для остальных смертных талантом составлять всяческие таинственные зелья. Отсутствие у меня хвоста, гребня и когтей, а также недостаток роста Ильдир не смущают.

Поначалу я еще пыталась осадить ее, простолюдинку, дочь ингских рыбаков. Теперь же, два с лишним года спустя, я отучилась от высокомерия. У марантин ценятся лишь талант и трудолюбие, а родословные никого не интересуют.

Мы вышли на свежий воздух и вынесли фонарь. Уже совсем стемнело. С востока, с вершин хребта Алхари, снежной лавиной накатывались тучи. Навершие монастырской колокольни — раскрытый, как ладонь, каштановый лист — царапало их отвисшие, набитые ледяной кашей животы. Из прорех редкими струйками сыпалась белесая колкая крупа. Последний месяц снежных гроз — февраль.

Мы двинулись домой. Мимо барака для рабочих, мимо огородов, мимо огромного приземистого здания больницы, мимо церковки с колокольней — к жилым корпусам, примыкающим к слепой наружней стене.

Здесь, в Бессмараге, всего два жилых корпуса. Один, поменьше, где обитает мать настоятельница и старшие сестры, и другой, большой, где живут послушницы и младшие сестры, то есть те, что готовятся уйти в мир, вроде Леттисы и Ильдир. Там же есть несколько комнат для гостей. В одной из них некоторое время по приезде жила я, но еще прошлой зимой переехала к девочкам. Ради экономии дров, но на самом деле — ради общества.

Мы не успели подняться к себе, как на колокольне два раза звякнуло. Вечерняя молитва. Леттиса чертыхнулась.

— Ну вот, — сказала она, — Все из-за тебя и из-за твоих внеочередных испытаний. Сейчас бы помыться да чаю горячего… Вся хлевом пропахла.

Ильдир потянула ее за рукав. Мимо уже спускались девушки и женщины в черных марантинских плащах, прикрывая полами мигающие фонари. Одна из них махнула рукой:

— Эй, подруги! Что это вас в трапезной не было?

— Благодарим, мы уже пообедали, — съязвила Леттиса.

На самом деле Летта просто дулась на меня за то, что им, младшим сестрам, надо идти и отсиживать положенное время в продуваемом сквозняками храме, а я имела полное право помолиться у себя в комнате, и она прекрасно знала, что молиться я не стану, а завернусь в одеяло и буду гонять чаи в свое удовольствие.

Я снисходительно пообещала:

— Вернетесь — будет вам по кружке чаю с медом.

— Смотри, не намешай туда свинячьего зелья, — фыркнула Леттиса, и они с Ильдир удалились.

Поднявшись в комнату, я сделала именно то, о чем мечтала моя соседка. Переобулась, умылась, завернулась в одеяло. Раскочегарила жаровню — за время нашего отсутствия комната выстыла. Поставила кипятиться чайник. Из своего личного сундучка достала бутыль с составом, густым и темным, как вишневое варенье.

Испытание прошло удачно, как сказала Леттиса, а она у нас — лучшая из всего дипломного курса. Мать Этарда, был момент, даже уговаривала ее остаться в монастыре после выпускных экзаменов, но Летта уперлась. Она рвалась в мир, вершить добро. А Бессмараг, хоть и знаменит весьма, однако находится в захолустье, мало того, почти во внутреннем Кадакаре. А кто, скажите, если только не в смертельной нужде, добровольно сунется в Кадакар? Кадакар — это вам не шутки, аномальная зона, или, иначе, места проклятые и волшебные. Недаром предки мои, древние лираэнцы, окрестили горную страну — Кадар Аркар, что на мертвом лиранате означает — Сердце Ночи.

Часто вы видите в Бессмараге новое лицо, мать Этарда? Раз в год, бывает приедет какой-нибудь отчаявшийся с тяжким недугом, еще реже заглянет своя же сестра из Найгона или Каорена для обмена опытом, или такая вот энтузиастка-любительница вроде Альсарены заявится с мешком родительских денег и рекомендательной запиской от давным-давно покинувшей Бессмараг соученицы самой Этарды.

Кстати, Альсарена — это я. В Бессмараге я всего лишь вольная слушательница. Мой срок обучения истекает в мае. Тогда же мои подруги, Летта с Иль, получат марантинские наколки и отправятся в свое первое путешествие, уже как полноправные мирские сестры. А я поеду домой. Не сказала бы, что с нетерпением жду этого момента.

Вода закипела. Я засыпала в чайник мяту, душицу, зверобой и четыре ложки зеленого кхарского чая. Чай, как и кофе (но кофе — реже), доставлял мне мой дружок-контрабандист. В обмен на пилюльки и порошки, которые можно добавлять в табак, в вино, или нюхать, или глотать просто так. Сочинять новые составы — мой конек.

Чайник я закутала в тряпку и спрятала Летте под подушку, чтобы не остыл. Затем прикрыла раскаленные угли крышкой с дырочками, а поверх поставила плоский противень. В противень вылила содержимое бутыли, и остатки из фляги, которую носила на испытание.

Свинячье зелье, надо же придумать! Дорогонько обойдется свинячье зелье его покупателям. У меня в сундучке лежит кошель, а в нем почти сотня лиров. Это были не папины деньги. Это были деньги лично мною заработанные и суммой немалые. Сей факт наполнял сердце мое гордостью. Норв расплачивался не только чаем, шоколадом и конфетами. Он честный малый… насколько может быть честным альхан.