Читаем Чёрч. Книга 2 (ЛП) онлайн бесплатно

Переводчик: Татьяна Соболь

Редактор: Татьяна Соболь

Обложка: Татьяна Соболь

Вычитка: Татьяна Соболь

Моя мать снова вышла замуж.

Обычно тут я говорю, что в отношении мужчин у нее ужасный вкус. Так и есть. Действительно ужасный.

Но в Джерри есть что-то такое… возможно, в случае с ним, она наконец сделала правильный выбор.

Или неправильный.

Иногда это трудно понять.

Видите ли, у меня не всё в порядке. В голове. В сердце. Одна мучительная, разъедающая меня тьма, от которой я гнию и разлагаюсь. Я запуталась. Я ничего не понимаю.

Или, может, наоборот, понимаю слишком много?

Проблема очевидна.

Я слышу голоса. В смысле, не в голове или типа того, я не шизофреник. По крайней мере, пока. Я слышу чужие голоса, те самые, что всю жизнь меня доставали. Говорили со мной. Убеждали меня быть хорошей девочкой, тихой, милой, не рассказывать ни о чём маме, ей не нужно знать, это секрет.

Говорили, что я никчемная, что только мешаю, что вообще не должна была появиться на свет, и, ах, как жаль, что до меня не достала та вешалка.

Твердили мне, что я мусор, и навсегда останусь мусором, и что мне следует быть благодарной за любое оказанное мне внимание, а теперь заткнись, отсоси этот член и поживее.

Но последний голос…

Иногда я задаюсь вопросом, что из этого я себе придумала. Конечно же всё, что касается любви, это очевидно. Ему не известно, что такое любовь, он не умеет любить, поэтому естественно он меня не любил. Даже в конце.

Все эти разговоры о том, что я особенная, что вместе мы можем достичь чего-то великого — это ложь. Разумеется, ложь.

Его желание, чтобы я это сделала, стремление обманом меня в это втянуть, всё игры. Всё манипуляции. Все только для себя, ничего для меня.

Мне казалось, что я всё знаю, но, возможно, всего лишь обманывала себя. Может, мне просто хотелось во что-то верить… верить так сильно, что я была готова за это умереть.

А теперь доктор Розенштейн вбил мне в голову эти новые мысли. Это его голос я теперь слышу громче всех.

Так кому же мне верить? Голосу, который нашептывает мне тёмными, холодными ночами, как мне на самом деле это нравилось? Или голосу, который открыто говорит со мной при свете дня, разрушая мою реальность и заставляя меня задумываться о таких вещах, какие мне раньше и в голову не приходили.

Доктор Розенштейн не такой уж и плохой. Он вытащил меня из больницы, убедил мою мать поместить меня в психиатрическую лечебницу. Не самое лучшее место — мне никогда особо не нравились окна с решетками — но и не самое худшее. И я делала все, что мне говорили, убеждала всех, что иду на поправку, что уже не жалкий призрак девушки. Я соблюдала все правила, рисовала картины, подружилась со своей соседкой по палате.

Я так хорошо играла свою роль, что за закрытыми дверями посовещались. Мне снизили дозировки, сделали поблажки, и после одной недели в больнице и трех долгих недель в психушке меня, наконец, выпустили. Мне все равно придется дважды в неделю ходить на групповую терапию и один раз в неделю на индивидуальные сеансы, но я хотя бы больше не буду спать за решеткой.

Не то чтобы возвращение домой что-то сильно изменило. Сейчас на моем окне нет решеток, но я по-прежнему под замком. Вы ведь не думаете, что Марго так легко сдастся? Теперь, когда я всецело у нее под каблуком, она упивается своей властью. По сути, я под домашним арестом. Она каждый день поминутно знает, где я нахожусь, и если я сделаю хоть шаг из дома Джерри, то вернусь в психушку. Если я вдруг что-нибудь натворю, то вернусь в психушку. Если я не буду заниматься домашними делами… ну, вы поняли.

И все же, думаю, мне не стоит жаловаться. По крайней мере, дом Джерри лучше, чем дурка.

По дороге домой я нервничала. Когда шла по коридору, меня слегка мутило. Этот душный кабинет, дерьмовый раскладной диван. Меня ведь не существует, так чем я заслужила отдельную комнату, верно?

Однако отдельную комнату мне все же дали. В ней красивые однотонные стены, аккуратный письменный стол и удобная двуспальная кровать, на которой почти не спали. В принципе, на ней и сейчас редко спят — большинство ночей я провожу, пялясь в потолок.

Потому что это не моя комната.

Это комната Пола.

Прищурившись, он склонился, над своей работой. Затем нахмурился.

Он был от нее не в восторге.

Руки у Чёрча росли откуда надо — в восемь лет он сам собрал себе компьютер с материнской платой и всем прочим. В старших классах он посещал занятия по труду и естественно получал хорошие оценки. И хотя он ни коим образом не был ни плотником, ни механиком, но тем не менее считал, что вполне способен соорудить и отремонтировать практически всё.

И всё же сейчас он по-прежнему был недоволен конечным результатом.

Он покрутил предмет. На его взгляд, он был слишком неустойчивым. Чёрчу нужно было как-то его закрепить, сделать практически неподвижным.

«Блядь».

На дворе стоял декабрь, но в комнате было жарко. Плохая вентиляция плюс четыре галогенных лампы и большая физическая нагрузка привели к тому, что с Чёрча градом лил пот. Он выпрямился и со стоном потянулся. Потом стащил через голову футболку и швырнул грязную, пропитанную потом ткань в угол комнаты.

Так немного лучше.

Он всегда был равнодушен к температуре и погоде. Конечно, его не волновала ни сильная жара, ни мороз, но он не имел ничего против жаркого дня, и ему было плевать, если шел свежий снег.

«Но Эмма».

Эмма любила холод. Ей нравилось отключать отопление и чувствовать, как холод пробирает ее до костей. Нравилось плавать в ледяной воде, пока кровь практически не застывала у нее в жилах.

Кроме того, ей нравилась высокая влажность, такая, чтобы одежда прилипала к телу, а еще она любила, когда солнце обжигало ей кожу до ярко-розового цвета.

«Эмма».

Чёрч наклонился и поднял с пола предмет, что лежал у его ноги. Ее портсигар. Чёрч открыл его и нахмурился. Осталось всего четыре сигареты. Когда она попала в больницу, он был полон.

«Ему следует поторопиться».

Он вытащил одну сигарету и зажал ее между губами. Потом бросил портсигар на свою грязную футболку и достал из заднего кармана зажигалку. Первая затяжка всегда была самой тяжелой, особенно учитывая, что у самокруток отсутствовал фильтр — Чёрч не был заядлым курильщиком и не планировал им становиться. Он вообще не видел в этом ничего привлекательного.

Но по горлу проносился терпкий запах, дым и жжение. Это было больно. Это было бескомпромиссно, и от переизбытка ощущений он тут же остро осознавал окружающую его реальность.

Это было так похоже на Эмму.

«Хватит. Возвращайся к работе».

— Надеюсь, ты там одеваешься?

Эмма не одевалась. Она лежала на кровати, в одних простых хлопчатобумажных трусиках и футболке. Смотрела в потолок. Это был обычный гипсокартон, на который густыми, размашистыми мазками была нанесена краска. Но Эмма кое-что на нем заметила — маленькие дырочки, расположенные на большом расстоянии друг от друга. Спустя какое-то время она поняла, что они, видимо, появились от кнопок. Давным-давно, к потолку что-то прикрепляли.

От одной этой мысли Эмма невольно фыркнула.

«Что у тебя там висело, Чёрч? Плакаты с «Backstreet Boys»? С «Limp Bizkit»?»

— Эмма! — раздался в дверях пронзительный голос Марго. — Какого черта ты тут лежишь? Знаешь, что нам с Джерри ещё час везти тебя туда и столько же обратно? Думаешь, нам это нравится? Что мы так развлекаемся? А ты отнимаешь у нас еще больше времени. Ради всего святого, одевайся. И больше никаких шортов, этот шрам отвратителен.

Эмма не потрудилась взглянуть на дверь и лишь услышала, как ее мать затопала по коридору. Затем она наклонилась и осторожно потрогала бугристую, сморщенную кожу на внутренней стороне своего бедра. По спине пробежал холодок.

«Он так его и не увидел. Держу пари, ему бы понравилось».

Эмма тут же отогнала эти мысли. Нехорошо так думать. Она вскочила с кровати и начала натягивать брюки.

Она привыкла думать о Чёрче как о чем-то абстрактном. Как о парне, который работал ассистентом ее учителя математики, как о пижоне, который спал чуть дальше по коридору. Как о странном типе, у которого, возможно, когда-то на потолке были развешены плакаты с рок-группами.

«Или вырезки из дел серийных убийц…»

Если она позволяла себе копнуть глубже, то вновь обращалась к своей тёмной стороне. Так это называл доктор Розенштейн. Её тёмная сторона всецело принадлежала Чёрчу. До него она была лишь крошечным уголком ее души, но теперь стала ее тенью, и, если Эмма не будет осторожна, он может снова обрести над ней контроль. Захватить контроль над Эммой.

По мнению доктора Розенштейна, в этом не было ничего хорошего.

«Ох, Эмма. Это такая глупость. Мы всегда вместе. Ничто не сможет нас разлучить. Это всего лишь небольшая пауза».

— Нет! — закричала она, зажав руками уши, словно это могло заглушить голос Чёрча. Она сделала пару глубоких вдохов. — Нет. Я и сама по себе полноценная личность. Мне не нужно, чтобы кто-то меня дополнял. Я не должна жертвовать собой ради кого-то другого. Я больше не собираюсь это слушать.

Она всегда думала, что работа над собой — для слабаков, но эта мантра ее успокоила. Эмма повторила ее ещё несколько раз, предельно сосредоточившись на словах, и закончила собираться. Расчесала волосы, надела ботинки и выбежала на улицу. Джерри находился за рулем своего «Бьюика». На переднем сиденье, закутавшись в нелепую шубу, сидела Марго. Она зыркнула на Эмму и раздраженно постучала по циферблату своих часов.

— Мы опоздаем, — прорычала она, когда Эмма скользнула на заднее сиденье.

— Я понимаю. Извините. Я… в следующий раз я постараюсь побыстрее.

На секунду — всего на секунду — в зеркале заднего вида она встретилась взглядом с Джерри. Его настороженные голубые глаза впились в ее безжизненные зеленые. Затем он завел машину и выехал с подъездной дорожки.

Джерри Логан. Она устроилась поудобнее и уставилась ему в затылок. Перед тем, как она решила разлить в его доме собственное Красное море, он и впрямь ее удивил. Но с тех пор Джерри был довольно скуп на слова. Он всегда навещал ее в больнице и в психиатрической лечебнице, но каждый раз молчал, как рыба. Вернувшись домой неделю назад, Эмма подумала, что, может, хоть теперь он ей что-нибудь скажет. Снова с ней поговорит или, может, сообщит какую-нибудь информацию. Что угодно.

Но Джерри стал убедительной имитацией своего сына — без крайней необходимости не раскрывал рта.

Эмме начинало казаться, будто ее предали. Она снова и снова прокручивала все это в голове. Сначала Джерри внушает ей уверенность в том, что он ее союзник, а потом молчит, делая вид, что она для него пустое место. Марго несколько раз пытается избавиться от Эммы, а потом связывает их такой горой обязательств, что ей теперь вовек не уйти. Но хуже всего…

Она закрыла глаза и поджала губы. Сильно их прикусила. Она не хотела, отказывалась в это верить.

Чёрч…

Пять недель.

После тех нескольких минут в больнице прошло целых пять недель, и с того момента — ничего. Он сказал, что не сможет ее навещать. Сказал, что ей нужно набраться терпения и постараться убедить всех в том, что она нормальная. Достаточно нормальная, чтобы выбраться из больницы.

Да, что ж, терпения она набралась. Она делала то, что ей говорили — всегда делала то, что ей говорили. И что же?

Ничего.

Ни слова. Ни грёбаного звука. Ни знака, ни намека или чего-нибудь в этом роде. Поначалу, попав в лечебницу, Эмма думала, что Джерри втайне сообщит ей последние новости о своем сыне. Но он этого не сделал, а поскольку весь смысл ее пребывания на «Солнечном ранчо» состоял в том, чтобы “забыть” Чёрча, сама Эмма его спросить не могла.

Потом, когда ее отпустили домой, она подумала, что на этом все. Чёрч просто интуитивно почувствует и появится. Заберет ее, как принц из мрачной сказки.

Ничего подобного. Ее принца и след простыл, а дому, в котором ее заперли, было далеко до башни замка. И теперь у нее в голове раздавался голос доктора Розенштейна, вытесняя собой все остальные, сбивая ее с толку и заставляя задаваться вопросами. Возвращаясь домой после выписки из психушки, она попыталась вскользь спросить Джерри о его сыне:

— Мне, наверное, будет неловко жить дома вместе с Полом, да?

Теперь, когда она говорила о нем вслух, он был Полом. Тем, на ком она больше не смогла бы помешаться. Кому придёт в голову помешаться на мужчине по имени Пол Логан?

— Думаю, это было бы неловко, живи Пол дома, — ответила Марго.

— А?

— Через пару дней после произошедшего с тобой «инцидента» он вернулся в Нью-Йорк. Решил, что лучше ему держаться от тебя подальше.

В Нью-Йорк. Туда, где его настоящая жизнь, его квартира, его университет. Куда он собирался бежать после того, как убедил Эмму убить его сестру.

Но она не убила Лиззи, и он заявил, что не хочет, чтобы она убивала ради него, уже нет. Теперь ему просто хотелось быть с ней.

«Тогда почему ты туда сбежал?! Трус!»

До Рождества оставалось около трех недель. Эмма ни на какие чудеса не надеялась. Чёрч ее использовал, возможно, от начала до самого конца. Теперь ее главным желанием было убедить всех, что ей лучше, что она нормальная. Черт, может, она и впрямь станет нормальной. Достаточно нормальной, чтобы лишить Марго права опекунства.

Тогда она уедет далеко-далеко. Обрежет волосы. Возьмет себе имя Бекки. Без разницы. Всё, что угодно. Всё. Ничто не может быть хуже такого существования.

Они остановились на красный свет, и она снова посмотрела в зеркало. Уже второй раз за утро она поймала на себе взгляд Джерри, и теперь он не отводил его до тех пор, пока не загорелся зеленый.

«Впрочем, когда дело качается Чёрча, все становится не тем, чем кажется».

ЧЁРЧ

Манипуляция — это язык.

Это подтекст, интонация и манера речи.

Это неуловимое движение глаз и легкий толчок локтем. Вздох здесь, взгляд там.

Иногда мне кажется, что я уже с этим родился, — не припомню, чтобы меня кто-нибудь этому учил.

Иногда я делаю это неосознанно.

Иногда — очень даже целенаправленно.

Может, это все манипуляции. А может, ничего такого и нет.

Может, они стали такой неотъемлемой частью меня, что мне уже сложно определить, когда я манипулирую людьми, а когда — нет.