Читаем Четвёртый Харитон онлайн бесплатно

Спал ли эту ночь председатель колхоза «Вешние воды» Харитон Харитонович Харитонов, или, как его называют, Третий Харитон, так как и деда и отца его тоже звали Харитонами, — никто не знает. Как только солнце начало протирать свой заспанный красный глаз зубчатой опушкой леса, Харитон вышел на верхнее крыльцо. Вышел, потянулся, глянул на поле, что скатом к реке, — и тоже начал протирать глаза.

— Это что за оказия такая, никак, вспахана Овсяная полянка? — спросил самого себя председатель. Протёр глаза, ещё глянул. — Вспахано! Так и есть — вспахано! Харитон! Харитон! — закричал председатель сыну, которого тоже звать Харитоном, а по деревне просто «Четвёртый». — Подай бинокль!

Прибежал, не успевший ещё заснуть, прогулявший где-то до вторых петухов сын — Четвёртый Харитон — с биноклем.

— Дай-ка сюда, — выхватил отец у сына бинокль, — гляди, никак, вспахана Овсяная полянка?

— Конечно, вспахана, — недовольно ответил сын, — и без бинокля видно. Вспахана.

— Вспахана! Так и есть, вспахана! — глядя в бинокль, удивился председатель. — А кто разрешил? Кто разрешил? Ведь я думал, да и тебе толковал, что этот клин под картошку пойдёт. Сию минуту ко мне трактористов. Слышишь?

— Такую рань, папа? Спят ещё все люди.

— Какая рань, коли солнце встало! А ну-ка: одна нога здесь, другая — там. Да живо!

Жил до сегодняшнего восхода солнца Харитон Харитонович, гвардии старшина запаса, кавалер трёх орденов Славы, как живут и другие председатели колхозов района.

Заботы те же, хлопоты те же. Радости и горести тоже те же, что и у всех председателей. И колхоз «Вешние воды» не на плохом счету в районе. Не впереди, но и не в хвосте, а так, крепко в середине держится. И председатель Харитон Харитонович в середняках ходит. Не часто хвалят, но ещё меньше ругают — середняк.

И о военной службе, где прослужил пятнадцать лет старшиной роты, Харитон Харитонович вспоминал редко. Но армия есть армия, старшина роты есть старшина. Десять лет как снял погоны старшины, но всегда выбритый, подтянутый, в начищенных сапогах, и белый подворотничок на гимнастёрке. Иногда, по старой привычке, звеньевых называл отделёнными, бригадиров — взводными, а трактористов — командирами машин.

Спать ложился последним на весь колхоз. Вставал первым.

Речей не произносил, может быть, не умел, а может быть, и тут привычка военная: «Есть! Будет сделано!»

И делает не хуже других председателей, но на красной доске ещё не бывал. А хочется. Да и кому не хочется на красную доску попасть!

Старики да пожилые колхозники по имени-отчеству называют председателя, молодёжь из-за уважения к боевой славе — по уставу: товарищ гвардии старшина.

Молодым нравится.

Председателю тоже: пригодится.

Молодых, неопрятно одетых, в кабинет не пускал, какое бы срочное дело у них ни было. Старики да пожилые из-за уважения к председателю сами не позволяли себе неопрятности что в одежде, что в обуви.

Правда, однажды крепко отчитали Харитона Харитоновича в районе. Даже сгоряча привесили ему ярлык лапотника, но потом извинились. А было так. В первое лето, когда Харитон Харитонович стал председателем, он пришёл на покос. Глянул, по привычке, старшина на людей и ахнул: что бабы, что мужики, что девки, что парни — все в резиновых сапогах. А жара — лоб колет.

Не только портянки, брюки мокрые до колен увидел председатель. Три дня дал сроку в лапти обуть бригаду. Бригаду в лапти обули. Все довольны. Легко, не жарко, ноги не преют.

Председателя в райком вызвали.

— …Позор на всю область, — в заключение сказали в райкоме.

— А вы людей спросите, — не оправдываясь и не споря, ответил председатель.

Забытые лапти пришли в каждый колхоз района на летнюю пору. Легко, не жарко, ноги не преют. Что на сук встал, что на камень острый — нога целёхонька.

Три здоровых парня саженными шагами вприпрыжку бегут по деревне к дому председателя. В канаве около харитоновского палисадника до блеска натёрли крапивой сапоги, подтянули пояса, одёрнули гимнастёрки — и в дом.

— За мной! — скомандовал председатель.

Скрип, скрип, скрип… — проскрипела ступеньками лестница под тяжестью четырёх великанов. Под топотом ног взвизгнули половицы верхнего коридора.

— Это как называется, товарищи командиры машин?

— Что? — не поняли трактористы.

— Несмышлёнышами прикидываетесь! А ну гляньте за реку!

— Тю-у! — удивились ребята, вытаращив глаза. — Кто-то вспахал Овсяную полянку…

— В гараж!

Топ, топ, топ… — четыре пары ног по дороге. Шлёп, шлёп, шлёп… — четыре пары ног по грязи. Плюх, плюх, плюх… — четыре пары ног по лужам.

Слева четыре длинные тени то через канаву метнутся, то пробегут по окнам изб, по палисадникам прорябят — не отстают. Справа из-за леса солнышко глядит — удивляется: «Куда это такую рань председатель с трактористами шлёпают?»

Прибежали.

— Ну, товарищи командиры машин! — закрутил светлые с проседью усы председатель. — В последний раз спрашиваю: кто из вас вспахал сегодня ночью Овсяную полянку?

Оглянулись все, и председатель тоже. Удивились.

Свежих следов выхода машин из гаража нет. Гараж открыли — ни пылинки, ни комочка глины на гусеницах. Спали ночью тракторы…

Топ, топ, топ… шлёп, шлёп, шлёп… плюх, плюх, плюх… Через луг, через поле, через реку — четыре пары ног к Овсяной полянке. Впереди председатель.

Со стороны глянуть — за зайцем скачут мужики, да пора не охотничья. Солнце греет вспотевшие лица, рябит в глазах голубоватой испариной от оттаявшей земли. Из-под ног председателя взметнулась пара испуганных чибисов и, скособочась в развороте над головами мужиков, закричала: «Чьи-вы, чьи-вы!..»

«Сам не знаю, чей я, да и я ли это?» — подумал председатель и сильно дёрнул себя за ус — не спит ли? В слезу прошибло от боли, нет, не спит. По полевой дороге: топ, топ, топ…

— Тут не только вспахано, но и овсом засеяно, — удивились трактористы, глянув на пашню.

— И засеяно, — повторил председатель, — докладывайте, чья работа.

— Не моя, — бойко ответил золотоволосый, с карими глазами, со вздёрнутым носом тракторист Ефим Солдатов, а по колхозу и среди друзей — Рыжик.

— Вижу, — подтвердил Харитон Харитонович и глянул на другого тракториста.

— Никак нет. Не моя, — отрапортовал сухопарый, жилистый, с голубыми глазами и белыми, будто седыми, волосами тракторист Иван Петухов, а по колхозу просто — Ваня Седой.

— Вижу, — сухо процедил сквозь зубы председатель.

— И не моя, — не дожидаясь вопроса председателя, сказал чёрный как цыган тракторист Павел Хомутов по прозвищу Жук.

Но Харитон Харитонович уже не слушал доклад третьего тракториста, а изумлённо глядел на пашню, закручивая и без того закрученные усы.

— Эх, ребята, ребята, объехали нас на хромой кобыле.

— На какой кобыле? — не поняли трактористы.

— Да не видите, что ли, вспахано-то не трактором, а лошадью.

— Верно, — удивились трактористы, — следов трактора нет.

Но сколько ни ходили трактористы с председателем по пашне, лошадиных следов тоже не нашли. Были следы то ли от берестяных плетёных корзин, то ли лаптей какого-то гиганта.

Опершись плечом о гранитный, красный, отшлифованный ветрами валун, что величиной с русскую печь, стоит Харитон Харитонович. Ему отсюда, с горы, видны все деревни колхоза.

«Надо же так, — искоса глянув на вспаханную полянку, думает председатель, — теперь позор не только на район — на всю область, и виноватого нет. Во как сработано…»

Овсяная полянка — это небольшой участок земли на Заречном поле. Двум мужикам на лошадях день на вспашку надо. Нигде такой овёс не растёт, как на этой полянке. Потому-то и прозвали её Овсяной. Рожь растёт неплохая, пшеница растёт, ячмень даже хороший иной год уродится, а овёс — всегда отменный. Выйдет на брунь — глаз не оторвёшь. Склонится в летнюю сторону, ветру не в силу поднять тяжёлые золотые кисти. В это лето председатель решил дать отдых земле от зерновых и засадить поляну картошкой. Потом такой овёс вырастить, чтобы в Москве на выставке этот овёс красовался. А сегодня ночью кто-то вспахал и засеял овсом полянку. Не перепахивать же.

— А молодцы, — усмехнулся председатель, — такую полянку за ночь управить. Узнать бы кто — премию дал. А как узнать, коли и следа не оставили…

На следы — будто от лаптей чудовища — Харитон Харитонович и глянуть не хочет: всплыл в памяти ярлык лапотника.

Но председатель есть председатель.

Принимай меры. Распорядись.

— Найду чертей полосатых. Найду, — сказал председатель. И опять дёрнул себя за ус. Не сон ли? Нет, не сон.

…И распорядился.

Трое трактористов — Седой, Жук и Рыжик — тут же от полянки разыскивать пахаря кинулись.

Ни одной дороги, ни одной тропки не пропустить, въезды и выезды всех восьми деревень взад-вперёд исходить, прочесать опушки лесные, овраги, ручьи обшарить, а пахаря добыть. Вот так распорядился председатель.

— Да держите язык за зубами, кто бы ни спрашивал, кого или чего ищете, — сказал он в напутствие трактористам.

…Стоит, прислонившись к красной гранитной глыбе, Харитон Харитонович, будто к танку после атаки, — думает.

Пролетавший болотный большой кулик — кроншнеп шарахнулся вверх и в сторону, увидев человека у камня, и, то ли с перепугу, то ли от радости, что близко болото, будто серебряным молоточком дробно ударил по серебряному блюдечку, огласив звонкой трелью окрестность.

Вздрогнул старшина.

«Тебе смешно, голоштанник горбоносый», — провожая птицу глазами, вздохнул председатель…

Опять на какое-то мгновение ушёл в себя председатель, но вдруг из-за кустов Ковча с двумя туесами в руках вынырнул. В выцветшей зелёной стёганке, в выцветших и тоже зелёных штанах, в кирзовых сапогах и кожаной белесоватой фуражке, из-под которой торчали седые волосы, переходя от висков по щекам в серебряную курчавую бороду, чуть прихрамывая на правую ногу, старик не спеша шёл по меже к председателю, щурясь от солнца.

«Ни сна ни отдыха не знает, — подумал председатель, — а ведь за восемьдесят, вот кому позавидовать можно».

— С добрым утром, Митрич!

— С добрым утром, Харитон Харитонович, — подходя, ответил старик и, поставив туеса на межу, пожал председателю руку.

— Куда это ты ни свет ни заря успел сбегать?

— Да в Пегуши ходил, два туеска соку наточил.

— Али берёз ближе нет?

— Берёза берёзе рознь, Харитон Харитонович, в Пегушах чистка, с чистки сок слаще.

— Ботаник, — усмехнулся председатель.

— Что-что? — не понял Ковча. — Это уж так, у чистки лист-то будто лаком покрыт, чистый, блестит. Вот и сок чище, слаще. Ha-ко, отведай. Сок земли.

— Хорош, — ставя на землю туес, обтирая рот рукой, вздохнул председатель.

— А старуха что-то приболела да и самому неможется — вот и решил за соком сходить. Схожу, думаю, пока берёза лист не выкинула, а лист выкинет — сок остановится.

— Ботаник, — опять усмехнулся председатель.

— Что-что? — не понял старик.

— Да это я так, про себя.

— А скажи, Харитон Харитонович, чего полянку-то овсом засеял, мне Харитошка сказывал, вроде ты собирался картошкой засадить?

— Передумал.

— Да и когда успел. Вчера ещё не пахана была.

— Ночью ребята вспахали. Решили машины испробовать.

— И то дело, — недоверчиво согласился Ковча.

Сучья под ногами по лесным опушкам: тресь-хруп, тресь-хруп. Камни из-под ног с крутых берегов ручьёв в воду: бултых-бултых. Голый пружинистый молодняк-березняк по распотевшим красным лицам: зжик-зжик — что розгами. Ощетинившись колючками, можжевельник по коленкам, животам и плечам ежом колется.

Часа три трактористы в разведке. Седьмым потом исходят. От гимнастёрок да брюк пар столбом валит.

Чешут затылки ребята.

На большой дороге, что в колхоз и из колхоза, — ни следа. На дорогах из деревни в деревню — ни следа. На полевых дорогах — ни следа.

Под крутоярами ручьёв — ни телеги, ни плуга, ни бороны. В зарослях оврагов — ни телеги, ни плуга, ни бороны. На лесных опушках в чапыжнике — ни телеги, ни плуга, ни бороны.

Сквозь землю провалился пахарь — не иначе…

«Тоже мне разведчики», — скажет старшина, выслушав такой доклад. А доложить больше нечего.

Ox и тяжела дорога сегодня от Заречного поля до деревни для Харитона Харитоновича. Под гору, а ноги не идут. Сердце вот-вот выскочит из груди. В атаки танк водил — легче было. В Тимирязевской академии на самый трудный зачёт, к самому строгому профессору вприпрыжку на третий этаж вбегал. А тут под гору ноги не слушаются. Вот беда-то…

Злая шутка вывела из строя председателя.

«Старшина, приведи себя в порядок, — усмехнулся Харитон Харитонович, — бес с ней, с этой полянкой».

Умылся студёной весенней водой бурлящей речки, сполоснул сапоги, подтянул пояс, застегнул воротник гимнастёрки и чётким, твёрдым, будто строевым, шагом вошёл в деревню.

А шила в мешке не утаишь.

То у одной, то у другой избы по три, по четыре собрались и судачат да грают бабы, хватаясь за животы, а руками всё на Овсяную полянку показывают.

— С первой бороздой, Харитон Харитонович! Ха-ха-ха-ха!

Махнул рукой председатель в ответ: «С баб много не спросишь», — дальше идёт.

И мужики от баб не отстали — тоже кучками пособирались, чешут поясницы да затылки, дымят махоркой, зубы скалят, вытаращив глаза на Заречное поле, на полянку Овсяную. Как на солнышко красное.

Держись, председатель! Всё в жизни бывает!

Не успел председатель правление собрать, в район вызвали.

— Совещание председателей колхозов по вопросу посевной. Только что телефонограмма получена, — доложил секретарь.

«Эх, как некстати, — подумал Харитон Харитонович, — а ехать надо…»

За рулём сам Харитон Харитонович. Шофёр рядом как пассажир. «Газик» медленно спустился к реке, ещё медленнее пошёл по мосту плотины электростанции. Председатель любуется плотиной, любуется электростанцией. Вспоминает: были голоса и не робкие, и не слабые:

«Пустая затея!»

«А то не пустая?»

«Паводок быки сорвёт, что корова языком слизнёт». «А то не слизнёт?»

«Лёд напрёт, и плотина, что мыльный пузырь, тресь — и нет её».

«А то устоит?»

Пятый год звенят в трёх колхозах пилорамы. Качают насосы воду из реки на скотные дворы. Пятый год заброшены в деревнях керосиновые лампы.

«Вот тебе и мыльный пузырь», — улыбнулся председатель.

Мимо скотного двора, что построен из добротного леса, ещё медленнее поехал председатель. Глянул, вздохнул: «Что дворец! В самый лютый мороз коровы вымя не подморозят».

И на гаражи глянул Харитон Харитонович. Тесовые, крытые дороженым тёсом. Второй год ни одна машина под снегом да дождём не ржавеет.

А потом по обеим сторонам дороги поле с озимыми потянулось. Озимь густая, тёмно-зелёная.

— Удалась, — сказал председатель шофёру, кивком головы указав на поле. — Молодцы пахари!

— Ещё бы, — подтвердил шофёр.

За полями потянулись чищи. Сенокосные угодья тоже, как и поля, обгорожены косыми огородами от дороги, от поскотины. У одной чищи Харитон Харитонович вышел из машины, перескочил через канаву, подошёл к изгороди, что ощерилась косыми пряслами жердин, будто птицы распростёртыми крыльями. Покачал вересовые колья, переплетённые еловыми вицами, — ни с места — что цементные. Попробовал сломать осиновую жердь — гнётся, что стальная, со звоном вырываясь из рук, не трескается. Попробовал переплёт еловой вицы ножом стругнуть — нож скользнул, что по кремню красному.