Читаем Честь дома каретниковых онлайн бесплатно

Хороша зимняя ночь в городе Саратове: когда несильный мороз — градусов десять, кружатся в лунном спокойном свете снежинки, серебром отливает расчищенный на замерзшей Волге каток… Умиротворение в природе и, казалось бы, в людских душах. Процокают, вплетаясь в приглушенные ночные звуки, копыта пары рысаков, из коляски выйдет барышня, опираясь на руку кавалера. И хотя домишко, куда они направляются, какой-то неказистый и барышня одета скромно, но кавалер хорош — галантен, элегантен, строен. Блеснут из-под меховой шапки темные глаза, почудятся бравые усы, чисто выбритый подбородок… Он пропустит барышню в отворенную дверь, пригнется, заходя сам, коротко глянув через плечо… Наутро первый прохожий наткнется в проходном дворе, у сараев, на мертвое тело: молодая женщина, совершенно раздетая и изувеченная так, что приехавшие полицейские, бывалые люди, не могли смотреть, отворачивались. И, приглушая голоса, со страхом говорили:

— Еще одна… Опять он…

Слава Богу, кончился кошмар, тянувшийся больше года, державший в страхе весь Саратов! Та девушка в проходном дворе на кровавом снегу стала последней. Убийца, жуткий изверг, сидит за семью замками в городской тюрьме, ждет своей участи.

Следователь по особо опасным преступлениям Петрусенко уехал бы к себе домой, в южный город, еще вчера. Он человек скромный, и пышные лавры героя его смущают. А тут словно бы весь Саратов гудит: «Герой! Гений сыска! Талант!..» Полицмейстер не устает повторять на различных встречах и приемах:

— По одному санному следу! Представляете, нашел убийцу! По санному следу!

В голосе удивление и восторг. Приятно, что коллега, не испытывая зависти и обиды, отдает должное. Правда, его, Петрусенко, с самого начала в Саратове встретили доброжелательно. Местные сыщики пали духом: кровавым драмам, казалось, нет конца, а следствие каждый раз упирается в тупик. Когда из столицы сообщили: «Пришлем вам на подмогу отличного специалиста» — особых надежд не питали, но встретили по-доброму. И вот — месяца не прошло, а злодей пойман!

Конечно, Петрусенко прекрасно осознавал: следствие он провел блестяще. Но одно дело признаваться в этом самому себе, другое — шум, восхваление вокруг… Нет, этого он не любил. Домой, пора домой! Там свои дела, семья…

Но полицмейстер, узнав о его решении, стал уговаривать:

— Викентий Павлович, как же так? Нельзя сразу… Городской голова на послезавтра вечеринку объявил для именитых людей города — в вашу честь!

В голосе коллеги пробивались нотки обиды. Петрусенко стало неловко, и он поспешил сказать, что, конечно же, останется.

Разговор происходил в городском управлении полиции, и Викентий Павлович собирался уйти пораньше и отдохнуть. Но сделать этого не удалось. У двери громко заговорили. Молодой звонкий голос просил: «Пустите к приезжему следователю!» Дежурный и еще кто-то из полицейских запрещающе басил и полицмейстер поморщился:

— Сейчас разберусь!

Он распахнул дверь, и в комнату буквально ввалился парень — в дубленом полушубке, с шапкой в руке. Следом грозно затопали стражи, но начальник уже узнал посетителя, укоризненно покивал головой:

— Митяй! Это ты шумишь? Не ожидал от тебя! Что за выдумки, говори быстро?

Парень был молод, высок, хорош собой. Русые волосы от прямого пробора волнами спадали к лицу, щеки алели — от мороза ли, смущения или природы? — синие глаза казались почти темными под густыми ресницами.

«Вот так молодец!» — только и успел подумать Викентий Павлович, как парень чуть ли не взмолился:

— Дядя Устин Петрович! Дайте поговорить! Ведь не шалопай же я! Дело серьезное…

Полицмейстер был явно в смущении. Развел руками:

— Господин Петрусенко, это родич мой. Просится к вам на разговор. Соизволите ли?

— Отчего же… — Викентию Павловичу парень, глядящий просительно, но ясно и прямо, нравился все больше. — Я вас, молодой человек, охотно выслушаю. Дело, говорите, серьезное?

— Дмитрий! — начальник слегка повысил голос. — Если про то самое говорить станешь, лучше брось! Пустое…

— Нет, дядя! — Парень решительно положил шапку на диванчик, скинул полушубок. — Про то и поведу разговор. А вы уж, коль так, будьте добры, оставьте нас. А то ведь не дадите говорить.

Полицмейстер хмыкнул:

— Браво!.. И вправду, лучше уйду. Пришлю вам самоварчик с баранками.

Петрусенко и Дмитрий остались одни.

— Господин следователь, — сразу же заговорил парень. — Не подумайте, что я подольститься хочу. В округе все о вас говорят: «российский Шерлок Холмс»! А я думаю: англицкий сыщик выдуманный, а вы вон какое дело раскрутили. Чудо! Вот решил вам душу излить. Если вы не поможете, то уж никто!

— К начальнику полиции вы уже обращались, как я понял? — спросил Петрусенко.

Дмитрий махнул рукой:

— Он меня сызмальства знает, потому, может, серьезно и не принимает. Да и дело, как ему кажется, «житейское». Это он так сказал: «Ну, убежала девица из дома с женихом — дело житейское».

— Речь, значит, о пропавшей девушке?

— Вот! В самую точку! — Парень даже подпрыгнул на стуле. — Только давайте я вам с самого начала расскажу, а то запутаться можно.

Унтер занес в комнату обещанный самовар, чашки, миску с баранками. Как добрые знакомые, греясь горячим чайком, следователь и его посетитель вели беседу. Рассказ Дмитрия показался Викентию Павловичу очень занимательным.

Уездный город Вольск в трехстах километрах от Саратова. Узловая станция и речная пристань сделали его оживленным торговым центром, позволив процветать и набирать капитал нескольким десяткам купеческих семей. Одной из таких была семья Каретникова Ивана Афанасьевича. Крупный рыбный промысел, два парохода, баржи, ходившие с грузом по Волге, канатная фабрика… Собственно, начав как купец, Каретников в последние годы стоял на ногах крепким промышленником. Митя Торопов стал работать у него подростком писцом в конторе, а к своим 25 годам был уже помощником управляющего всеми делами.

Уклад же семьи Каретниковых сохранялся патриархальный, купеческий. Дети получили домашнее воспитание и хотя уже вошли в возраст, отец не собирался отправлять их в университеты и пансионы. А было их двое: сын и дочь, Настя и Андрей — близнецы.

Вот тут рассказ молодого помощника управляющего стал особенно эмоциональным — то восторженным, то гневным. Он был влюблен в Настю Каретникову и не скрывал этого.

— Ну так что же, — запальчиво восклицал Митя, ероша свои густые волосы, — что же, если один ребенок родился крепким и здоровым, а другой хворым? Какая же это мать, если одному дитяти — всю любовь, а другого вроде бы и нет совсем!

В самом деле, девочка у Каретниковых родилась крепенькой, шустрой, а ее братишка-близнец с первых же минут, как сказал доктор, был «не жилец». С этого все и началось. Мария Петровна, едва оправившись от родов, не отходила от колыбели сына. Сколько слез пролила, сколько ночей не спала, сколько земных поклонов у икон положила! Вымолила-таки у Бога своего ненаглядного Андрюшеньку — жив остался! И все эти полгода, пока над мальчиком ангел-хранитель и ангел смерти битву вели, здоровая крикуха Настя была убрана с материнских глаз — отдана няньке и кормилице. Сама Мария Петровна о ней и не вспоминала — как и не было ее. И потом еще лет шесть, пока болезненный сыночек больше хворал, чем здравствовал, девочку к нему почти не подпускали. Свели вместе, когда к детям начали ходить учителя. И тогда все поразились — как они похожи! Две капли воды! Не будь разного пола — не отличить.

— Настя ведь росла у меня на глазах, — продолжал рассказывать Митя. — Я сам еще мальчишкой был, но видел, что она, кроха, такая самостоятельная, умница. А смелая! На нее-то внимания почти не обращали, а значит, ничего не запрещали. Росла при кухне, при конюшнях, в поле да у реки. Все ее любили, кроме отца-матери. Ну, Иван Афанасьевич просто не замечал девчонку. Да и дома бывал не часто — дел много, а хозяин он хороший, во все сам вникал. А вот мамашу свою Настенька просто раздражала!

Митя Торопов, умный и старательный отрок, скоро из писца стал порученцем у хозяина. Потому и в доме Каретниковых часто бывал, многое видел. Марию Петровну временами совесть материнская за сердце брала, она говорила прислужнице:

— Где там Настасья бегает? Приведите в дом.

Девочка станет перед ней: щечки горят от радости, глаза сверкают, голосок дрожит смущенно:

— Маменька, я только цыпляток на заднем дворе кормила.

— Экая ты… дикарка. Ну пойди, приберись да с братцем поиграй.

Поцелует девчоночка руку мамаше, побежит причесываться да переодеваться. А потом затеют с братцем в детской комнате шумную возню. Андрей, хоть и изнеженный мальчик был, сестричку любил. Во-первых, видел ее нечасто, успевал соскучиться. Во-вторых, выдумщица она была знатная. Паровоз придумает из стульев, кресел и самоварной трубы. Или сказку сама сочинит про маленьких человечков, живущих под полом. Зайдет Мария Петровна в детскую, а они лежат животами на полу, в щелку между досок заглянуть пытаются. Голубоглазые, белокурые — загляденье. Но не успеет мать умилиться, как обязательно Андрюшка заверещит: или споткнется, упадет, или палец прищемит, или на Настю обидится — что-то она лучше его делает! Мария Петровна тут же в раздражении отошлет девочку:

— Какая ты!.. Братика жалеть надо, он хворый. Беги уж…

У девочки слезы на глазах, она жалеет братика, хочет еще с ним играть. Но Андрюша уже насупился, прижался к матери…

С совместным гулянием выходило почти так же. Нарядят обоих детей, как на картинке, мамаша с зонтиком, служанка с корзинкой, когда еще слугу Захария или его, Митю, с собой возьмут. И — в городской парк, где другие семьи по аллеям прогуливаются, под шарманку обезьянка танцует, оркестр духовой играет… Пока чинно прогуливаются — все хорошо. Люди на них любуются, знакомые дамы подходят, заговаривают, умиляются детям. Но вот Настя побежит к пруду, Андрюша — за ней, упадет, заплачет. А если и не упадет, то лебедь у Насти с уверенной ручки хлебца возьмет, а робко тянущуюся Андрюшину ладошку клюнет… Прижимая к себе плачущего мальчика, Мария Петровна чуть ли не шипит на Митю:

— Уводи сейчас же Настю домой, скорее!

По дороге обратно Настя идет обиженная, молчит, даже чуток всхлипывает. И за руку Митю не хочет держать. Но он обязательно ее чем-нибудь насмешит, и к дому они уже подбегают наперегонки, весело смеясь. Ведь он сам еще почти мальчишка…

Иван Афанасьевич меньше вникал в детские проблемы, но сына, конечно, выделял. Как же — наследник, надежда! Когда он подрос, лет тринадцати, отец стал брать Андрея с собой — на фабрику, в порт на загрузку барж. Мария Петровна очень противилась этому, боялась за здоровье сыночка. И однажды после такой ссоры Каретников с раздражением махнул рукою, крикнув жене:

— Да забери ты своего баловня! Все равно с него толку никакого! Интересу к делам ни на каплю нету. Только хнычет и к мамочке просится, тьфу!

С того времени он стал приглядываться к дочери — крепкой, ловкой, очень любознательной девочке с острым умом и живым воображением. Даже сказал однажды как бы шутя:

— Вот обрежу Настасье волосы, а тебе, Андрюха, косу отпущу, и поменяю вас местами. Никто и не заметит разницы. А мне настоящий помощник будет…

Только Митя уловил в его голосе тоску и вроде бы даже мечтанье — словно и вправду так можно было сделать. И еще приказал тогда же Каретников:

— Чтоб учителя равно с детями занимались!

Он знал, что в основном уроки давались Андрею, Настю же часто отсылали по хозяйству. Мария Петровна считала: зачем девице науки? Читать-писать умеет — и достаточно.

Год назад, прошлою зимой, состоялся у хозяина с ним, Митей Тороповым, интересный разговор. Двадцатипятилетний Дмитрий уже два года состоял помощником управляющего, а по сути — все дела фабрики и рыбоперерабатывающего завода находились в его руках. С Каретниковым отношения у них сложились отличные, они хорошо друг друга понимали. Однажды они вдвоем разбирались с делами в конторе, в кабинете хозяина. Иван Афанасьевич вдруг отодвинул бумаги, спросил:

— А что, Митяй, я замечаю, моя Настасья тебе нравится? Или ошибся?

Митя густо покраснел, но глаза не отвел. Ответил:

— Настасья Ивановна прекрасная девушка… Кому ж такая не понравится! Я ведь ее сызмальства знаю, люблю как сестру.

— Как сестру? Ой ли? — усмехнулся Каретников, все так же пристально глядя на своего молодого помощника.

Тут Митя погрустнел, махнул рукою:

— А что толку? Она ко мне как к старшему брату относится, это уж точно.

Иван Афанасьевич обошел стол, приобнял Митю за плечи:

— Идем-ка на диванчик присядем, поговорим.

Они пересели на диван, обитый черной кожей.

— Ты знаешь, Митрий, каким вырос мой сын и главный наследник, — заговорил Каретников и скривился, как от горького лекарства. — Хуже барышни изнеженной! Как ему передам дело? Ведь загубит все! И так после бунтов сколько потеряно! Только наладил, только восстановил капитал. Он же все погубит!

Митя хорошо знал, сколько убытков принесли бунты и погромы пятого года: разгромлен один пароход, сожжены три баржи, рабочие завода и фабрики бастовали. Потом было жестокое усмирение — горький год кровавых обид и вражды. И лишь три года спустя хозйство почти вошло в норму.

А Каретников продолжал:

— Зато дочь у меня — совсем другое дело. Вот бы хозяин был!

— Да, — Митя не мог не улыбнуться. — Настасья Ивановна девушка характера решительного, деятельного.

— А умна! А хороша-то!.. — Каретников подмигнул.

— Она просто красавица! Да только, Иван Афанасьевич, не про меня.

— Это ты, друг милый, напрасно. Если думаешь, что я гоняюсь за богатым зятем, — ошибаешься. Сам не беден, да и не старый я еще мужик, свой капитал успею удвоить и утроить. Детей обеспечу. Чужих достатков мне не надо. А вот помощника в семью — толковую голову и руки работящие, — вот о чем мечтаю. Чтоб дело кровное ему стало, чтоб после меня обо всех заботился. Разумеешь, на что намекаю?

— Лестно мне на свой счет это разуметь… Я бы ни любил, ни лелеял Настасью Ивановну!..

— Вот, вот! Милое дело! Оженим вас, ты мне не только любезным зятем будешь, а наипервым помощником и опорой! И так ведь хозяйство до нутра знаешь!

— Иван Афанасьевич, я ведь без отца-матери рос, сколько лет при вашей семье. Мне ли не хотеть войти в нее навсегда! — с тоской воскликнул Митя. — Но ведь не любит меня Настя!